Глупая красота — не красота. Вглядись в тупую красавицу, всмотрись глубоко в каждую черту лица, в улыбку ее, взгляд — красота ее превратится мало-помалу в поразительное безобразие
Ноябрь, как ничто и нигде.
Не слышит, не ждет, не лечит.
Блестит на холодной воде
Густой парафиновый вечер.
На каменном небе зола,
Как скорых снегов предвестница.
И всё отгорело вчера,
В ушедших бумажных двух месяцах.
Горели в беспечных лесах
Трава, позднецветы и листья.
Горели рябины в садах.
Пылали к тебе мои письма.
В них кратко про завтрашний снег,
Про время, где нам по двадцать,
Про то, что ведь всем земле
Однажды придётся расстаться.
Про то, что немая зола
Имеет высокую цену.
Про то, что ты в жизни была
Моим настоящим и ценным.
И капля дождя – стрекоза –
Ударилась в кровлю крыши.
Как всё мне тебе рассказать –
К дождям ноября не решил я.
Вода в водостоке поет,
Стучит об асфальт щебеча.
Пусть больше прощенье не в счёт,
Прости, что безумно скучал.
Прости, что теперь не лгу.
Прости, что хочу вспоминать.
Конечно, писать я могу.
Конечно, не в силах писать.
Пусть нет ни греха, ни стыда
В сожженном письме, для тебя
Я больше никто, никогда,
Как эти дожди ноября.
И словно окликнуто сердце
Да в прошлое есть ли путь.
Стекает вода по инерции,
Блестит на асфальте, как ртуть.
Ноябрь над верящим злится.
Он веру в комок да камин.
И вновь над тетрадью змеится
Безудержной тьмы парафин.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
