Давай представим — не всерьёз:
Я ухожу сквозь снег и время.
А вслед за мной спешит мороз,
И белый саван тянет темень.
О, милая, прижмись плечом,
Пока не стих последний выстрел.
Мне так тепло под тем плащом,
Где голос твой — как свет лучистый.
Пусть судят те, кому не жгло,
Кто не стоял лицом к дуэли.
Мне имя — пепел и стекло,
Мне доля — шорохи метели.
Я падал — медленно, навзрыд,
Как падают в стихах страницы.
И снег мне раны серебрит,
И ночь мне в волосы струится.
Не плачь. В окошко — тихий знак:
Синица клювиком коснулась.
Пускай живёт — ведь это так
Похоже на былую юность.
О, дай морошки горсть — горчит.
И сладко жжёт воспоминанье.
Пусть эта горечь отучи́т
Бояться вечного молчанья.
Корми пернатых у крыльца,
Пусть вьюга путь мой не заметит.
Я ухожу — под сень Отца,
Без оправданий перед светом.
Коня я с белой гривой ждал,
И белый день мне стал расплатой.
Весь мир — как снежный пьедестал,
Где я — не жертва, не солдат, а…
А просто тот, кто слишком жил,
Кто слишком верил, сердце пело
Но снег мой пульс остановил,
Душа в груди заиндевела.
Пусть нищим хлеб, пусть свечи — в храм,
Пусть имя шепчут без укоров.
А мне — твой взгляд напополам
С последним эхом разговоров.
И я б увёз тебя туда,
Где тень не судит за признанье,
Но мне досталась, как всегда,
Честь — без защиты, без названья.
Побыть с тобой ещё чуть-чуть…
Ах, это всё такая малость —
Но жизнь ушла, и что осталось?
Лишь снег. И просьба: в добрый путь.
*************************************
Мой добрый друг, мой ангел, мой поэт…
Не говори о смерти — я не верю.
В окне метель, но в сердце страха нет,
Пока ты здесь, за этой плотной дверью.
Ты просишь ягод? Вот они, смотри —
Как капли солнца на холодном блюде.
Забудь про бал, про сплетни, про пари,
Про то, что завтра наболтают люди.
Ты не старик, не шут и не изгой,
Ты мой единственный, мой вечный победитель.
Пусть вьюга злится, споря с тишиной,
Ты — мой алтарь и слов моих обитель.
Я хлеб рассыплю птицам на снегу,
Я отмолю твой каждый вздох у Бога.
Я без тебя ни шага не смогу —
Так коротка окажется дорога…
Поешь морошки. Руку дай свою.
Не уходи в пророчества и тени.
Не «в добрый путь» — а «я тебя люблю»
Шепчу, склонив пред вечностью колени.
***************************************
Сверкнула сталь — весь мир умолк.
Лишь снег летел на эполеты.
Исполнил я свой мнимый долг,
Убил великого поэта.
Прошли года. Я рос в чинах,
И жил в достатке и почете,
Но вкус морошки на губах
Не смыть, всю жизнь - на эшафоте!
Мне дочь шептала: «Ты — палач»,
Его стихи в руках сжимая.
И светский блеск, и женский плач —
Всё прах и пепел. Понимаю.
Да, Натали, я не герой,
Не перст судьбы - слепое пламя.
Тот меткий выстрел роковой
Финальный штрих в кровавой драме.
Сгорают свечи. Чёрный зал.
Метель кружит над полем боя.
Я всё, что мог, давно сказал...
Лишь вкус морошки. Тесно. Больно.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
