Это февраль уселся на крыше, солнце моё.
Если вновь упадёт — придётся прикладывать лёд,
Ромашковым чаем поить, кормить лапшой,
Утешать тем, что всё пройдёт и почти прошло.
Ты захочешь взять его в сердце, но не бери —
Зимний день, гардины и сумерки там внутри,
Да и падает он не больно, не на живот,
И на нём как обычно к марту всё заживёт.
Ну а я так упасть не сумею, лишь сделаю вид,
От обмана заплачу и стану писать навзрыд
О том, что буду как дети носить с начёсом бельё,
Потому что февраль на свете, солнце моё.
Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах,
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?
Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть,
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?
Впрочем - так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины - к причине,
А глядишь - заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.
Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами
Только есть одиночество - в раме
Говорящего правду стекла.
1924
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
