Спящая Царевна

Второй вариант - двойственность
натуры меня убивает)))

Зови не зови -
Никак не проснусь -
Я в коконе будто,
Туман пред глазами,
Живу без любви
Несмеяной, боюсь
Проснуться - останемся
Лучше друзьями!

Мне, как заядлому кинику и древнему греку, понравилось упоминание Гекубы и мир между сном и пробуждением, где королева оказывается в вечном ожидании принца.

 13.08.2026 14:13   Rusalka  

Вот как-то в русской сказке появилась Гекуба ))
Вылезла из подсознанья ))
Спасибо, Алексей! Эллада форева!))

А пока еще в коконе- скрыта душа -
ей снятся полеты на вольном просторе.
Трансформация , хоть и идет неспеша,
Но уже завершается. Аve, amore.

 16.08.2026 14:46   Rusalka  

Спасибо, Лимерика за вдохновенье!

Как своеобразно соеденились герои сказки Пушкина, Гекуба, французское "мон ами" в твоей фантазии! Молодец!

Драгоценная моя Несмеяна, свет очей моих и причина моей бессонницы (впрочем, теперь уже и причина моей дневной сонливости — от таблеток)!

Пишу тебе из придорожного трактира, где третий день жду, пока утихнет дождь и уймётся моя поясница. За окном не сказочный лес, а размытая грунтовка, по которой то и дело проезжают телеги с сеном и рейсовые кареты до губернского города. Я сижу у печи, завернувшись в плед, который стащил с себя же, когда понял, что плащ мой давно истлел, а кольчуга превратилась в труху. Трактирщица жалеет меня, подливает горячего взвара и каждый вечер спрашивает, не к доктору ли я еду. А я молчу, потому что сказать «к спящей царевне» — значит прослыть городским сумасшедшим, а сказать «к любимой» — значит услышать «в твои-то годы?».

Не торопись просыпаться, родная. Твой витязь, увы, застрял в пути — и застрял не в сказочном лесу, где положено герою блуждать три дня и три ночи, а в очереди к травматологу в уездной поликлинике. Я пришёл туда затемно, занял очередь за бабкой с радикулитом и дедом с грыжей, и простоял до полудня, слушая разговоры о ценах на соль и о том, что «раньше-то и снег был белее». Когда же подошла моя очередь, выяснилось, что талончики закончились, а без талончика — только к ветеринару, но ветеринар, говорят, ушёл на вызов к чьей-то кобыле. И я побрёл обратно, шаркая и держась за стенку, потому что спина моя уже не гнётся, как у былинного богатыря, а скрипит, как старая телега.

Коня я, каюсь, продал на колбасу. Не сразу, нет. Сначала он просто перестал скакать, потом перестал идти, а потом стал ложиться через каждые сто шагов и смотреть на меня такими глазами, будто просил: «Пристрели, хозяин, не мучай». Я гладил его по морде, скармливал последние сухари и плакал, потому что конь — это не средство передвижения, а боевой товарищ. Но когда он охромел уже на третью ногу, а на четвёртую стал лишь опираться, как старик на палку, я понял, что до твоего хрустального гроба он не дойдёт, а если дойдёт, то ляжет рядом и умрёт. Мясник дал за него ровно столько, чтобы купить три тюбика мази от артрита, баночку бальзама для суставов и ещё осталось на полбуханки хлеба. Конь был хороший, и колбаса из него, наверное, вышла нежная, с чесночком. Но я ту колбасу не ем — кусок в горло не лезет.

Ржавые доспехи сдал на металлолом. Приёмщик, мужик с седыми усами и вечно прищуренным глазом, долго вертел мой нагрудник, цокал языком, дул на ржавчину и наконец сказал, что такого гнилого железа к нему не приносили со времён, когда его дед ещё молодым парнем бегал. Дал копейки, но на грелку хватило. Грелка теперь мой верный спутник: прижимаю её к пояснице, когда холодно, к груди, когда тоскливо, и к щеке, когда хочется почувствовать хоть какое-то тепло, кроме воспоминаний о твоём лице. Шляпу я, правда, ношу — не для защиты и не для фасона, а чтобы прятать под ней лысину, которая блестит ярче твоего хрустального гроба. Но и она уже прохудилась, поля обвисли, и сквозь дыры пробивается сквозняк, от которого слезятся глаза. Впрочем, глаза мои слезятся теперь от всего: от ветра, от пыли, от лука, если случайно окажется рядом, и от осознания, что Елисей из меня теперь, скорее, Елисей Петрович.

Но не думай, что я сдался! Нет, я всё ещё тот же мальчишка, который когда-то клялся тебе в вечной любви под цветущей яблоней, только теперь та яблоня засохла, а из клятвы осталась одна несгибаемая воля. И, если уж совсем честно, несгибаемые поля шляпы, которую я по привычке не снимаю даже перед спящей царевной, потому что под ней прячу не только лысину, но и старческую растерянность. Я бреду, хромая, уже не по звёздам и не по карте, а по памяти, которая услужливо подсказывает: «Налево — аптека, направо — больница, а прямо — кладбище». Но я всё равно иду прямо, потому что там, за кладбищем, за оврагом, за тремя заколдованными перекрёстками, спишь ты, моя Несмеяна, и ждёшь своего витязя.

А ещё осталась вера — та самая, которую не вылечить ни мазями, ни травами, ни очередями к травматологу. Вера в то, что наши сердца соединятся. Пусть не поцелуем — поцелуй нам теперь заменят общие лекарства и тихие вечера у печи, — а хотя бы через завещание. Я уже составил его у нотариуса, кривого старичка с лупой, и вписал тебя единственной наследницей: завещаю тебе свою грелку, свои несгибаемые поля, свою нерастраченную нежность и полцарства, которое, правда, давно отошло за долги по квартплате. Но главное — завещаю тебе себя, пусть и по частям, как разобранный доспех.

Приду, хромая, с букетом ромашек, сорванных у обочины, где обычно останавливаются телеги, чтобы дать отдохнуть лошадям. Ромашки эти пахнут пылью, соляркой и немного свободой. Приду, сяду у твоего гроба, поправлю несгибаемые поля и прошепчу: «Вставай, красавица, я твой суженый. Только не резко — у меня радикулит, и если ты вскочишь, как в сказке, я от неожиданности упаду и уже не поднимусь». А ты, если узнаешь во мне своего Елисея, улыбнись сквозь сон и подожди ещё чуть-чуть. Я уже близко. Осталось всего ничего: перейти овраг, переплыть речку, пережить зиму и найти того, кто подскажет, где теперь принимают без талонов.

Твой принц. Задерживаюсь. Приду хромая.