самое ценное, бог мой, полковник брут, –
боль с ноготок, тим-таллерски звонкий смех.
господи, эти мальчики не умрут
смертью вчерашних каш и ночных газет,
женщиной битых ваз и обычных ваз,
варежкой, заблудившейся на снегу:
если сдала свинья и господь не спас,
есть ещё губы-йод и надёжный жгут –
волосом стриженный шеи атласный жгут,
детка от холода, низость от высоты…
женщины в мягких мальчиках не живут,
а разлагаются медленно, как цветы –
стебель доанальгинивший (корни – врозь),
хрупкие бабочки с бабушковых монист…
папоротник устаканился и пророс
в узкие бёдра мужчины, цветочком вниз.
быстрогниющий, выскобленный товар
тахто-диванный, без упаковки льна, –
женщина – окосыненный боливар,
женщина – в плач продавленная спина,
хворая – не-могу-но-тащи-седло
топчется с ноги на ногу, как слеза…
смех им дай, милый боженька-остолоп, –
мальчикам, разучившимся воскресать,
чтобы – пусть разлагаться, но в этот смех,
чтоб на трёх лапах – роды-ковчег-и-бал,
чтобы ты обнял, господи, всех-всех-всех –
тех, кто себя до чёртиков прогадал,
тех, кто других не сдвинувшись проебал
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
