Тучи кололись над головами фонарных столбов
И рассыпали семена, из которых росли лилии молний.
Грохочущий мир замер в испуге, слушает вечный зов,
По венам слепых проводов, электрическим импульсом «вспомни».
Я пришит к мосту иглами дождя, как мотылек, бабочка на булавке.
Я раскинул руки-крылья, в немом крике, к тебе вверх. Или вниз.
Лилии раскрывали свои лица, заглядывали мне под веки и целовали жарко
Мою шею и грудь. И иглы стальные удерживали от того чтоб не свалиться ниц.
Я прожит. Прочитан от корки до корки, предсказан по звездам и числам.
И заперт на сто замков и на сто запоров, на сто ключей.
А ты меня молишь «вспомни меня милый, я из другой нестрашной сказки, из твоих мыслей,
Я из твоей любви, из твоего Солнца, из главного, из мелочей».
Она плела мне рубаху из крапивы, колола хрустальный гроб, гнала как самогон живую воду,
А я все никак не мог поверить что это со мной, что это все правда и это таки со мной.
Я старался быть с ней милым, не говорить о главном, лишь обсуждать погоду.
Она смотрела глазами осеннего неба, она молча молила «вспомни, вспомни, хороший мой».
А потом я сказал ей уходи. Она плакала. А я был смел и делал как надо,
Я был научен делать как надо всем, быть хорошим и следовать законам старых сторожевых подъездов.
И без нее я прожил лишь двенадцать часов и семь минут. И на голову мне водопадом
Стальной дождь из игл, и лица новорожденных лилий, как лики богов или образы дураков,
Что смеялись в мои закрытые веки, и пробовали на вкус мою кожу.
И гулом в моей голове ее сердцебиение, дыхания ее бриз.
И по венам слепых проводов «я знала, я знала, что ты все же сможешь»,
И я проскальзывая сквозь эти стальные иглы к тебе, только к тебе, только вниз.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
