Мосье, префектуре не стоит прослушивать сны,
я слишком преступник, чтоб громко дышать в микрофоны.
Клыки, что пробили арбузную мякоть десны,
прокусят прослушку, как тысячи юных грифонов.
Мосье, я виновна: диагноз – перфекционизм,
готова хоть сутками драить лимонною коркой
чернильные кисти, и слушать, как катятся вниз
убитые внутренним ядом личиночки водки,
как в прошлое сходит индефинит, рвётся в перфект,
презент опечатанный – жалко срывать с него ленту…
…Инспектор, здесь мало скелетов – здесь дрыхнет инсект,
и ящик шуршит колыбельную piano и lento,
и, вздрогнув, трюмо размножает помады и пудр
восточную магию в стиле «любовниц» Кар-Вая,
похожих на до- и на после-, в предчувствии утр
покинутых между рыданьем и стоном трамвая,
заброшенных в поиске – прежней…
Мосье, режиссёр –
увы, априори преступник, а мне бы – мечталось…
Давайте оставим бессмысленный тягостный спор –
проворней - вещей приговор. Принимаю, как данность,
трясущийся пудинг, вовсю шепелявящий кран,
разбивший аквариум, съеденный кошкой карасик…
Шиповник колючими лапками рвётся в гортань,
он знает, что я – его самая лучшая ваза…
Мосье, в префектуру не стоит…
Здесь следствует дом,
он очень суров – обвиняемой сложно придётся…
Я – слишком анатом: мне хочется жить под ребром
и в рыхлом желудке искать соломоновы кольца.
Я – слишком преступница, чтобы довериться – вам!
Поверьте, меня здесь накажут куда уж похлеще…
… инсект разгрызает мой письменный стол на дрова.
Скелеты встают. И отчаянно ищут одежду…
Видишь, наша Родина в снегу.
Напрочь одичалые дворы
и автобус жёлтый на кругу —
наши новогодние дары.
Поднеси грошовую свечу,
купленную в Риге в том году, —
как сумею сердце раскручу,
в белый свет, прицелясь, попаду.
В белый свет, как в мелкую деньгу,
медный неразменный талисман.
И в автобус жёлтый на кругу
попаду и выверну карман.
Родина моя галантерей,
в реках отразившихся лесов,
часовые гирьки снегирей
подтяни да отопри засов,
едут, едут, фары, бубенцы.
Что за диво — не пошла по шву.
Льдом свела, как берега, концы.
Снегом занесла разрыв-траву.
1988
2
И в минус тридцать, от конфорок
не отводя ладоней, мы —
«спасибо, что не минус сорок» —
отбреем панику зимы.
Мы видим чёрные береты,
мы слышим шутки дембелей,
и наши белые билеты
становятся ещё белей.
Ты не рассчитывал на вечность,
души приблудной инженер,
в соблазн вводящую конечность
по-человечески жалел.
Ты головой стучался в бубен.
Но из игольного ушка
корабль пустыни «все там будем» —
шепнул тебе исподтишка.
Восславим жизнь — иной предтечу!
И, с вербной веточкой в зубах,
военной технике навстречу
отважимся на двух горбах.
Восславим розыгрыш, обманку,
странноприимный этот дом.
И честертонову шарманку
во все регистры заведём.
1990
3
Рождение. Школа. Больница.
Столица на липком снегу.
И вот за окном заграница,
похожа на фольгу-фольгу,
цветную, из комнаты детской,
столовой и спальной сиречь,
из прошлой навеки, советской,
которую будем беречь
всю жизнь. И в музее поп-арта
пресыщенной черни шаги
нет-нет да замедлит грин-карта
с приставшим кусочком фольги.
И голубь, от холода сизый,
взметнётся над лондонским дном
над телом с просроченной визой
в кармане плаща накладном.
И призрачно вспыхнет держава
над еврокаким-нибудь дном,
и бобби смутят и ажана
корявые нэйм и преном.
А в небе, похлеще пожара,
и молот, и венчик тугой
колосьев, и серп, и держава
со всею пенькой и фольгой.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
