Мосье, префектуре не стоит прослушивать сны,
я слишком преступник, чтоб громко дышать в микрофоны.
Клыки, что пробили арбузную мякоть десны,
прокусят прослушку, как тысячи юных грифонов.
Мосье, я виновна: диагноз – перфекционизм,
готова хоть сутками драить лимонною коркой
чернильные кисти, и слушать, как катятся вниз
убитые внутренним ядом личиночки водки,
как в прошлое сходит индефинит, рвётся в перфект,
презент опечатанный – жалко срывать с него ленту…
…Инспектор, здесь мало скелетов – здесь дрыхнет инсект,
и ящик шуршит колыбельную piano и lento,
и, вздрогнув, трюмо размножает помады и пудр
восточную магию в стиле «любовниц» Кар-Вая,
похожих на до- и на после-, в предчувствии утр
покинутых между рыданьем и стоном трамвая,
заброшенных в поиске – прежней…
Мосье, режиссёр –
увы, априори преступник, а мне бы – мечталось…
Давайте оставим бессмысленный тягостный спор –
проворней - вещей приговор. Принимаю, как данность,
трясущийся пудинг, вовсю шепелявящий кран,
разбивший аквариум, съеденный кошкой карасик…
Шиповник колючими лапками рвётся в гортань,
он знает, что я – его самая лучшая ваза…
Мосье, в префектуру не стоит…
Здесь следствует дом,
он очень суров – обвиняемой сложно придётся…
Я – слишком анатом: мне хочется жить под ребром
и в рыхлом желудке искать соломоновы кольца.
Я – слишком преступница, чтобы довериться – вам!
Поверьте, меня здесь накажут куда уж похлеще…
… инсект разгрызает мой письменный стол на дрова.
Скелеты встают. И отчаянно ищут одежду…
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом - освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу - и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвие.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами
Глазами, быть может, змеи,
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает - Орфей.
1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
