Когда я встаю, почти не измяв постель,
не попадаю в тапочки, да и в себя попадаю едва ли,
с ощущением, будто меня неделю вынуждали поглощать сельдь
в закрытом, сухом, без капли влаги, подвале –
не то, что б пытали, - испытывали: выживу, сойду с ума,
удавлюсь на ремне, просто перегрызу жилы....
- когда я встаю, кошмар продолжается.
Дом.
Зима.
Комната, которая своё уже отслужила.
Несмотря на мороз и отсутствие света, здесь душно.
Чуть-чуть участился пульс
у двуспальной кровати и остывающей батареи.
Угол, где раньше стоял твой комод, зияюще пуст,
и только у плинтуса – толстый божок из Южной Кореи,
бывший твоим талисманом, - лежит, забыт,
понемногу дичает, дремлет... живот пылится.
Каждого заедает, конечно, быт,
так же, как зеркалу надоедают лица,
так же, как старый кассетник лениво жуёт вокал,
поднадоевший за век, отрыгивает ударными...
Но хрипловатый голос
Продолжает всплывать в голове,
как нарзан и напиток «Байкал»
через годы терзают измученную спиртом полость
рта.
Это жажда.
Так комната жаждет пустот,
заполняемых кадрами прошлого, мебелью и жильцами.
Так я жажду простого обмена веществ и аминокислот,
с той, которая... ты...
а довольствуюсь водкой и кислыми огурцами.
И – затравленно – в окна: не стукнет ли башмачком,
замшевым, привезённым из Праги, - по стёклам полуподвала?
Остаётся пить чай из вокзальных стаканов, лежать ничком,
изучая паркет и думая: лучше б меня пытали!
Испытания комнатой... где каждый след – как слайд
на проекторе, - белые простыни, криво – даты...
Это всё нарастает, как ком. И не может не нарастать,
так как комната мстит или слишком ко мне предвзята:
не прощает уходов, не терпит холостяков,
как кокетка, желает скульптурок, ростков герани,
битой посуды, духов и
брани.
И когда я встаю, она прячет предметы, трещит по швам,
извергает хлам, таскает меня из угла в угол, от стенки – к центру.
Иногда мне кажется, в ней есть что-то твоё.
Она жива.
Я – её раб, за которого не дадут ни цента.
Вероятно, эта комната будет существовать всегда,
оголять позвонки и пыль, светиться контрастом, -
даже если я уеду на Кипр или в Афганистан,
эта комната – вечность, - подобие друга Кастро.
Её выбирают лёгким пожатьем руки,
если тут вообще уместно произносить слово «выбор».
Я вписан в неё. Можно сказать, вшит –
как старики в ночлежки,
как в бочке – юнец-амфибия,
и, где б я не был, она всё вокруг лежит,
даже если вокруг – пустыни, сады или рыбы.
Она – словно вшитая эспераль, как у зеков – код
вживлённый... – это дано понять, если имеешь стаж да
умение выжить,
существуя, как сторож – на кладбище, или моряк,
подыхающий у маяка энный год от жажды...
Дорогая передача! Во субботу чуть не плача,
Вся Канатчикова Дача к телевизору рвалась.
Вместо, чтоб поесть, помыться, уколоться и забыться,
Вся безумная больница у экрана собралась.
Говорил, ломая руки, краснобай и баламут
Про бессилие науки перед тайною Бермуд.
Все мозги разбил на части, все извилины заплел,
И канатчиковы власти колят нам второй укол.
Уважаемый редактор! Может лучше про реактор,
Про любимый лунный трактор? Ведь нельзя же, год подряд
То тарелками пугают, дескать, подлые, летают,
То у вас собаки лают, то руины говорят.
Мы кое в чем поднаторели — мы тарелки бьем весь год,
Мы на них уже собаку съели, если повар нам не врет.
А медикаментов груды — мы в унитаз, кто не дурак,
Вот это жизнь! И вдруг Бермуды. Вот те раз, нельзя же так!
Мы не сделали скандала — нам вождя недоставало.
Настоящих буйных мало — вот и нету вожаков.
Но на происки и бредни сети есть у нас и бредни,
И не испортят нам обедни злые происки врагов!
Это их худые черти бермутят воду во пруду,
Это все придумал Черчилль в восемнадцатом году.
Мы про взрывы, про пожары сочиняли ноту ТАСС,
Тут примчались санитары и зафиксировали нас.
Тех, кто был особо боек, прикрутили к спинкам коек,
Бился в пене параноик, как ведьмак на шабаше:
«Развяжите полотенцы, иноверы, изуверцы,
Нам бермуторно на сердце и бермутно на душе!»
Сорок душ посменно воют, раскалились добела.
Вот как сильно беспокоят треугольные дела!
Все почти с ума свихнулись, даже кто безумен был,
И тогда главврач Маргулис телевизор запретил.
Вон он, змей, в окне маячит, за спиною штепсель прячет.
Подал знак кому-то, значит, фельдшер, вырви провода.
И нам осталось уколоться и упасть на дно колодца,
И там пропасть на дне колодца, как в Бермудах, навсегда.
Ну а завтра спросят дети, навещая нас с утра:
«Папы, что сказали эти кандидаты в доктора?»
Мы ответим нашим чадам правду, им не все равно:
Удивительное рядом, но оно запрещено!
А вон дантист-надомник Рудик,у него приемник «Грюндиг»,
Он его ночами крутит, ловит, контра, ФРГ.
Он там был купцом по шмуткам и подвинулся рассудком,
А к нам попал в волненьи жутком,
С растревоженным желудком и с номерочком на ноге.
Он прибежал, взволнован крайне, и сообщеньем нас потряс,
Будто наш научный лайнер в треугольнике погряз.
Сгинул, топливо истратив, весь распался на куски,
Но двух безумных наших братьев подобрали рыбаки.
Те, кто выжил в катаклизме, пребывают в пессимизме.
Их вчера в стеклянной призме к нам в больницу привезли.
И один из них, механик, рассказал, сбежав от нянек,
Что Бермудский многогранник — незакрытый пуп Земли.
«Что там было, как ты спасся?» — Каждый лез и приставал.
Но механик только трясся и чинарики стрелял.
Он то плакал, то смеялся, то щетинился, как еж.
Он над нами издевался. Ну сумасшедший, что возьмешь!
Взвился бывший алкоголик, матерщинник и крамольник,
Говорит: «Надо выпить треугольник. На троих его, даешь!»
Разошелся, так и сыплет: «Треугольник будет выпит.
Будь он параллелепипед, будь он круг, едрена вошь!»
Пусть безумная идея, не решайте сгоряча!
Отвечайте нам скорее через доку-главврача.
С уваженьем. Дата, подпись... Отвечайте нам, а то,
Если вы не отзоветесь мы напишем в «Спортлото».
1977
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
