Белые куколки, пахнущие рисовой пудрой,
стройные негритянки, пахнущие жёлтыми зёрнами кофе,
бледные замороженные путаны с перегаром спирта и веры в любовь,
оранжевые икарусы, идущие из пункта Икс в объезд,
салатовые листья молодости, вянущие в твоей тарелке,
сухие злаки, умирающие в твоём желудке, -
всё это так тесно повторяется
в каждой стотысячной строке
энтропийных строчилок,
что уже не походит
ни на тебя,
ни на депрессию.
Депрессия просит сдавленного пространства,
ограниченного ума,
сжатого текста,
который повторяется,
поторяется,
повторяя….
Белые кролики, пожирающие морковку,
белые кролики, разбивающие пенсне,
белые-белые кролики, падающие в ямы,
становятся чёрными…
Ты засыпаешь,
обнимая плюшевого медвежонка,
словно в похабном голливудском фильме,
отдающим прогорклой ванилью,
не знающей неба…
Тебе снятся чёрные кролики,
скребущие прямо по пальцам,
не дающие писать,
не позволяющие удивляться,
не смеющие удивлять…
В этой норе никогда не было кроликов,
в этой паутине никогда не случалось дырок,
в этой сети всегда не хватало пространства
даже для самой захудалой депрессии –
только белые куколки, пахнущие рисовой пудрой,
только искалеченные барби в пятнах оливкового масла,
только прозрачные тела, не видимые в чёрной комнате,
только игрушечные машинки,
только детские слова,
только ребячий лепет,
только мамины пирожки,
засохшие в липких мышеловках…
Белые кролики падают в чёрные дыры космоса,
черные кролики надевают белые бумажные перчатки,
серые мыши видят чёрно-белые сны:
чёрные контуры,
белые простыни,
серые тени
на серых шторах,
расписанных серыми буквами
ни
о
чём.
Еще далёко мне до патриарха,
Еще на мне полупочтенный возраст,
Еще меня ругают за глаза
На языке трамвайных перебранок,
В котором нет ни смысла, ни аза:
Такой-сякой! Ну что ж, я извиняюсь,
Но в глубине ничуть не изменяюсь.
Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской.
Я как щенок кидаюсь к телефону
На каждый истерический звонок.
В нем слышно польское: "дзенкую, пане",
Иногородний ласковый упрек
Иль неисполненное обещанье.
Все думаешь, к чему бы приохотиться
Посереди хлопушек и шутих, -
Перекипишь, а там, гляди, останется
Одна сумятица и безработица:
Пожалуйста, прикуривай у них!
То усмехнусь, то робко приосанюсь
И с белорукой тростью выхожу;
Я слушаю сонаты в переулках,
У всех ларьков облизываю губы,
Листаю книги в глыбких подворотнях --
И не живу, и все-таки живу.
Я к воробьям пойду и к репортерам,
Я к уличным фотографам пойду,-
И в пять минут - лопаткой из ведерка -
Я получу свое изображенье
Под конусом лиловой шах-горы.
А иногда пущусь на побегушки
В распаренные душные подвалы,
Где чистые и честные китайцы
Хватают палочками шарики из теста,
Играют в узкие нарезанные карты
И водку пьют, как ласточки с Ян-дзы.
Люблю разъезды скворчащих трамваев,
И астраханскую икру асфальта,
Накрытую соломенной рогожей,
Напоминающей корзинку асти,
И страусовы перья арматуры
В начале стройки ленинских домов.
Вхожу в вертепы чудные музеев,
Где пучатся кащеевы Рембрандты,
Достигнув блеска кордованской кожи,
Дивлюсь рогатым митрам Тициана
И Тинторетто пестрому дивлюсь
За тысячу крикливых попугаев.
И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,
Сказать ему: нам по пути с тобой.
Май - 19 сентября 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
