наконец разбрелись в обезьяничьи сны и гаремы,
вышел резать и бить бледный месяц, венерьи-соплив.
и плывёт мимо горла мой город – усатый вареник,
сорок тысяч кинжалов в начинке-крыжовнике взбив.
и плывут, бредя ржавым железом и коксом кирпичным,
бультерьеровой цепью на лоне продажном гремя,
оливьешный причал, контржульен, койкоместо «столичный»,
разведённый с фонтаном крещатик, пещерный карман…
маргарин тротуаров, где каждый прохожий – сиренев, –
в нём увяз по трахею мой юный блуждающий нерв:
он глядит, как рычит и ломается площадь в гангрене,
когда тычет ей в морду седой мускатель робеспьер…
Какой тяжелый, темный бред!
Как эти выси мутно-лунны!
Касаться скрипки столько лет
И не узнать при свете струны!
Кому ж нас надо? Кто зажег
Два желтых лика, два унылых...
И вдруг почувствовал смычок,
Что кто-то взял и кто-то слил их.
"О, как давно! Сквозь эту тьму
Скажи одно, ты та ли, та ли?"
И струны ластились к нему,
Звеня, но, ластясь, трепетали.
"Не правда ль, больше никогда
Мы не расстанемся? довольно..."
И скрипка отвечала да,
Но сердцу скрипки было больно.
Смычок все понял, он затих,
А в скрипке эхо все держалось...
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.
Но человек не погасил
До утра свеч... И струны пели...
Лишь солнце их нашло без сил
На черном бархате постели.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
