Господи, как же ты смел-то – по чашам взвешивать, мерить судьбины-распутья, карать нас всласть? Мойры отпряли, но это – преданье «свежее», да и чего-то им стоило просто прясть – прясть механически, прясть, не снимая варежек (мойр поселили на выселках, дурачьё!)... – мифов неискренних горы-завалы-залежи, ты же вот, Господи, кто ты, ну что ты, что?
Господи, как же ты смел-то – пустил нас в плаванье – мойтесь, барахтайтесь, множтесь, чёрт вас дери! Мы расползались сырочком несвежим плавленным, были тобою по горло, поверь, отравлены, были полны грехов, как осетр – икры, что-то взрывалось, что-то тихонько каялось и застывало маслицем там, внутри...
Господи, как же ты смел-то, что смог нас выдохнуть - серым дымком, посеребренным по верхам... Господи, ты не устал ещё не завидовать нашему вымирающему многовидовому скотскому поголовью у входа в храм?
Ты не апостол – апостолы отрекаются, ты не эпистол – эпистолы - не творцы... Боже, тебе же в неделю – по восемь пятниц, а снизу ещё не спаслось ни одной овцы!
Господи, как же ты смел-то, что смог нас – оптово – язве, холере, чуме, - живо прячьтесь в чум! Сколько нас было случайно слегка растоптано, сколько подбито межзвёздочными полётами, - любишь ли, терпишь, бичуй или врачуй, - я же за всех тебе, Господи, отплачу!
Господи, как же ты смел-то, что смог нас – вытолкнуть, выполнить, вываять грязь, извалять в пыли.... Как же ты слух не сорвал голосами сиплыми, хриплыми, липкими, ломкими, будто выпьими, как же ты смог отстроить нам корабли? Как же ты – словно заклятье – ну как же, как же ты, как же ты смог нас - кочующих кучек – в жизнь?? Господи, позабрось наблюденья-гаджеты, мы же все гады, ну слышишь, ну все ведь гады же – сядь отстранённо, не думай и не чешись...
Бог смотрит в душу, как будто в дверную скважину, Бог сквозняком заползает и в мой содом, - что же ещё позанятнее мне здесь скажут, и скольких языческих выплетут из кустов терна?
.. а самое-самое, что есть главное, - Господи, если ты смел так, что дунул – и я зазвучала свирелью, дудой раздавленной, я оказалась Тебе одному оставленной и не успела ещё отгореть-отойти в нули, - Господи, как же ты смел, что из пара зимнего, лёгких захлопнутых, раннего декабря, я родилась с несвоим демоническим именем, ты меня вытолкнул, выдохнул, серым дымом ли, дымкой серебрянной выкормил, - я теперь не «прости меня!», а «как же смел ты» - сорвавшимся голосом, тихим зубовным скрежетом, с плохо скрываемой в сердце шальной надеждою, - как же ты смел так заранее упустить меня?!
Чёрное небо стоит над Москвой.
Тянется дым из трубы.
Мне ли, как фабрике полуживой,
плату просить за труды?
Сам себе жертвенник, сам себе жрец
перлами речи родной
заворожённый ныряльщик и жнец
плевел, посеянных мной, —
я воскурю, воскурю фимиам,
я принесу-вознесу
жертву-хвалу, как валам, временам
в море, как соснам в лесу.
Залпы утиных и прочих охот
не повредят соловью.
Сам себе поп, сумасшедший приход
времени благословлю...
Это из детства прилив дурноты,
дяденек пьяных галдёж,
тётенек глупых расспросы — кем ты
станешь, когда подрастёшь?
Дымом обратным из неба Москвы,
снегом на Крымском мосту,
влажным клубком табака и травы
стану, когда подрасту.
За ухом зверя из моря треплю,
зверь мой, кровиночка, век;
мнимою близостью хвастать люблю,
маленький я человек.
Дымом до ветхозаветных ноздрей,
новозаветных ушей
словом дойти, заостриться острей
смерти при жизни умей.
(6 января 1997)
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
