Глубокие сумерки пахнут лавандой и мятой,
С дыханьем вливая покой в ошалелую грудь.
Звенит тишина. Из травы, мотыльками примятой,
Белесая дымка тумана готова вспорхнуть.
Совсем далеко, над вершинами дремлющих елей
И пухлыми кронами только разбуженных ив,
Рождается месяц. И в сердце гудит еле-еле
Какой-то тягучий и малознакомый мотив...
Не смея опасть полусогнутым кругом объятья
На узкие плечи, теряюсь в полете минут.
Стою и молчу. А безликие тени, как братья,
Меня донимают и в бегство пуститься влекут
От этих спокойных мерцаний в квадратиках окон,
От бело-сиреневых запахов томных аллей...
Влажнеют глаза то восторженно, то одиноко.
И сердце гудит с каждым новым ударом странней.
Зернистые сумерки вянут... Все выше и выше
От сонной земли улетает полночная дрожь.
И глухо царапают воздух летучие мыши,
Как голос, которым любимого – не – позовешь…
Цепляюсь за шторы, но руки – слабеют уныло,
Опять изменяют и падают грузно по швам.
О, сколько бездарных стихов я другим посвятила
И сколько молчанья ссудила, опять же, не Вам!..
Иссиний и черный ложатся на донышко взгляда,
И слезы кровавит луч месяца: тонкий и злой.
Простите мне то, о чем знать Вам, как будто, не надо,
И то, что на сердце так давит своей немотой!..
Курносая хмарь растянула свой морок спесивый,
И теплится курево перьев и ладана за
Недвижными чащами полузасохшей крапивы...
И я – закрываю – глаза…
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
