… и обрыдли коробки, и корка кровати коробит,
и боязнь, что, мол, падала в сказку – встаю в лопухах…
Я иду по рукам – акробаткой – в столичный суп-тропик –
пригубить зеленушно-клубничную кровь фейхоа…
Эти странные ягоды в тон аргентинским -рагваям,
параллельным орбитам немым… да колготкам под стать.
Я иду по ножам, хоть не нужно мне яблоко рая –
хватит «сливы» из brazil gorillas палящих гестап.
... а ветра – на годэ, а воронегодяи – на компас,
голубьё триревниво – на крышу, что – вскачь на совке…
Здесь не пахнет клубникой, здесь пахнет «проникнуть» и «топлесс»,
и слюной, заселившей все точечки на языке.
Подворотни, где каждый жигуль – это плачущий мальчик,
накипь терпких ночей без укропо-«кинзай!» петуха…
Я пошла по рукам, как бутылка с горчащей заначкой,
как заманчивый в меру б/ушный щенок чихуа.
Протяните мне руки – я снова сбегу от конвоя!
Завяжите мне губы – скромняги, не сможете – грудь!
Я сбегу из коробки, отставив чуть целым второе!
Фейхоа, фейхоа, где ты водишься, глупенький фрукт?
Салютуют троллейбусы, искры пиная рогами.
Зачерствелый рогалик спускает по мэссаджам гнусь…
Я усну и увижу свой спуск по чужим волосатым рукам – и,
фейхоа, я боюсь, что проснусь.
Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.
Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу - слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.
Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.
Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.
Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.
Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.
Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.
За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.
Я знал ее такой, а раньше - целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
