Чупакабра (исп. cupacabras, cupar – сосать
и cabra – коза, дословно «сосущий коз»), также
«козий вампир» – мифическое существо, убивающее
домашних животных. Достоверных научных сведений,
подтверждающих существование чупакабры, нет…
Википедия.
Чупакабра…
на Брахмапутру похоже…
практически, Килиманджаро
или, точнее, Каса-дель-Корво,
ногтями окошко
Коворубия Исидора
с баллонами, переполненными молочными реками_волнения волнами…
Верховой, замеченный в членовредительстве,
втосковываясь в снега Джомолунгмы,
измышляет о Бракачупре (оговорился, о Кубачапре, тьфу ты, Боже ж, ты мой,
конечно о Чупакабре)
и о пленере Чупакабаны,
по(д)ставляя, тем в(б)ременем, с дифференцированной авральностью
дурочек чехова, нет, правильнее, чеховских дурочек
с полуанальной оральностью
маврам в мареве Гавра –
жрецам извнешнего
Чупакабры –
для отправки вовне… во вне… во, в неклоунируемую клонотеку
на опыты по высасыванию,
сцеживанию;
о-trust-me-нечиванию
Великого и Ужасного
Мудрого Пакачубры
по имени
Чупакабра…
Он приходит внезапно.
Он не пАлит приход.
Он, как тень Зеба Стампа.
Он, как Время-Не-Ждёт.
Чупакабра…
Когда-то всё в первый раз…
Грозы в Канзасе
и на Адриатике римские папики,
на Родосе козы и чингиз-ханы в степях Монголии…
А далее, более…
мастурбирующая, в жутких магнолиях, магдалина – почти голая –
слегка недообнаженная мыслями,
недопоражённая неподражаемыми вымыслами,
тайно недовлюблённая в Чакраборти,
с табличкой, пришпиленной к подтравливающим сосцам
«Священная молочная курица, коза, корова»,
языком пикассирующая «Ныне и Присно…»,
сверхпроводимая, словно висмут,
приязычивает себя
к скалам в Чупадильерах
в жертву
ожидания органзы оргазма
Страстного и не-Могу-Могу-чего,
гармоничного кабальеро –
обезожабренного Чупакабры…
Чупакабра…
Всё когда-нибудь кончится…
И, тотчас же, начнётся заново:
период полусинтеза полураспада – магдалина…
Кончита полудождётся Резанова,
а он к ней полудоедет полужив-
полувысосан,
как коктейль «Северный Ледовитый»,
как лёд из него в стакане,
облизан.
И, приколотый бизань-останкинской,
за отсутствием кабачупровых зубочисток – корабельных сосен на Индостане
и у подножия Килиманджаро –
к вахтенному ежемесячному (не)печатному органу Букачапры
вождём Че Пакаброй
с вожделенно выпученными зрачками
на полногрудых топах
овец, овулирующих отрыжкой Овидия
в ожиданьи любви-оригами,
полувысохнет
на не кончающей(ся) шкуре крошки Кончиты,
второпях наизнанку накинутой
(и внизу до конца не застёгнутой)
на Великого и Ужасного,
Страшного, Страстного, Могу-и-Могу-чего
Чупакабру…
Когда-либо всё в первый раз…
И всё когда-нибудь кончится…
И верховой, тот, что уже замечен,
полусинтезируется в магдалину,
а, может, полу на нее распадётся
в предгорьях какого-нибудь алчно алчущего Алтая –
нового микрорайона, перенаселенных подступов к Гималаям –
или рядом с какими-нибудь килиманджарами…
И только Извечный Обезожабренный
Чупакабра
будет прикалывать грот-фок-бизань-зубочистками
все новых и новых
коворубий-резановых,
магдалин и кончит
к мягким подушечкам
в коробочках своей клонотеки…
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
