Это - когда что-то хрупкое бьется внутри, в сотнях осколках смеется алмазный фрегат, это - когда отболело, теперь не болит, только по линии пульса бьет во сто крат. Это - когда остановка дыханья на миг, над остывающим старым усталым костром, это - когда в траектории виден был сдвиг, только оставлен в последний момент на "потом".
Это - когда в январе зазвонит телефон и пригласит тихий голос в кафе на прудах. Это - когда ты играешь с бумажным котом. Пламя свечи - и сгорает твой кот на глазах. Это - когда твой альбом толстой пылью покрыт, кажется, кто-то оставил его, наугад. Это - когда ни сетей, ни разбитых корыт, ни остановок совместных в других городах.
Это - уже не живет, все закончилось в срок, старым и тесным становится сказочный мир. Это - когда не о том чей-то голос поет или когда умирает забытый кумир. Это, наверно, избито и очень смешно - ждать того мальчика с грустью в бездонных глазах. Это, как в старом английском кино - полуулыбками тени исчезли в горах.
Это - все то, о чем можно вообще не писать, даже когда пара слов так исколет язык. Это - когда не печально одним умирать, пару секунд оставляя на дикий обманчивый крик. Это как раз - моя жизнь без тебя. Спору нет, было и пусто, но было и ясно во тьме. Это когда вновь выслушивать сбивчивый бред, но улыбаться ночами уже не тебе.
Октябрь. Море поутру
лежит щекой на волнорезе.
Стручки акаций на ветру,
как дождь на кровельном железе,
чечетку выбивают. Луч
светила, вставшего из моря,
скорей пронзителен, чем жгуч;
его пронзительности вторя,
на весла севшие гребцы
глядят на снежные зубцы.
II
Покуда храбрая рука
Зюйд-Веста, о незримых пальцах,
расчесывает облака,
в агавах взрывчатых и пальмах
производя переполох,
свершивший туалет без мыла
пророк, застигнутый врасплох
при сотворении кумира,
свой первый кофе пьет уже
на набережной в неглиже.
III
Потом он прыгает, крестясь,
в прибой, но в схватке рукопашной
он терпит крах. Обзаведясь
в киоске прессою вчерашней,
он размещается в одном
из алюминиевых кресел;
гниют баркасы кверху дном,
дымит на горизонте крейсер,
и сохнут водоросли на
затылке плоском валуна.
IV
Затем он покидает брег.
Он лезет в гору без усилий.
Он возвращается в ковчег
из олеандр и бугенвилей,
настолько сросшийся с горой,
что днище течь дает как будто,
когда сквозь заросли порой
внизу проглядывает бухта;
и стол стоит в ковчеге том,
давно покинутом скотом.
V
Перо. Чернильница. Жара.
И льнет линолеум к подошвам...
И речь бежит из-под пера
не о грядущем, но о прошлом;
затем что автор этих строк,
чьей проницательности беркут
мог позавидовать, пророк,
который нынче опровергнут,
утратив жажду прорицать,
на лире пробует бряцать.
VI
Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот еще резон,
что это - временный, но выход
за скобки года, из ворот
тюрьмы. Посмеиваясь криво,
пусть Время взяток не берЈт -
Пространство, друг, сребролюбиво!
Орел двугривенника прав,
четыре времени поправ!
VII
Здесь виноградники с холма
бегут темно-зеленым туком.
Хозяйки белые дома
здесь топят розоватым буком.
Петух вечерний голосит.
Крутя замедленное сальто,
луна разбиться не грозит
о гладь щербатую асфальта:
ее и тьму других светил
залив бы с легкостью вместил.
VIII
Когда так много позади
всего, в особенности - горя,
поддержки чьей-нибудь не жди,
сядь в поезд, высадись у моря.
Оно обширнее. Оно
и глубже. Это превосходство -
не слишком радостное. Но
уж если чувствовать сиротство,
то лучше в тех местах, чей вид
волнует, нежели язвит.
октябрь 1969, Коктебель
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
