в нижнюю часть восьмёрки из верхней
сыплется оксид кремния.
радиоэфир передаёт помехи -
это дыхание времени.
слушать треск, впитывать на подкорку,
заполняя кластер за кластером.
мальчик готовит ужин, включает комфорку,
три яйца разбивает в чугунную сковородку,
очередной ожог залепливает лейкопластырем.
он больше не хочет тратиться на бинты -
на эти белые ленты мумий.
он сжигает яичницу у плиты,
стоя памятником раздумий
обо всём и в общем-то ниочём -
о прошедшем дне, о минувшем годе.
яичница брызжется горячо,
оставляя оспинки на лице
и смерть конечно же не в яйце,
но что-то вроде.
а он всё думает как же так
а в ответ ему лишь - "тик-так, тик-так"
не ментоловый, нет - не ментоловый.
а когда вокруг - всё не то, не так
и белеют пальцы, стремясь в кулак,
а кулак устремляется в голову.
злость сжигает мальчика изнутри,
он сменил десяток съёмных квартир,
и десяток работ, и десяток баб,
и работа дурная, и баба глупа,
и много подобных-подобных-подобных десяток.
и ему осталось - "ляг и умри",
и ему достался беззвучный крик.
ему слово забитое в горло - кляп,
слепок с бога - дефектный его эстамп,
не осталось только чего-то, что было бы свято.
так сгорает яичница - вонь и гарь,
так сгорает душа и рождается тварь.
не услышан сигнал - "наши спасите души".
и проходит январь, и пройдёт февраль,
и сжимается туже и туже спираль,
и когда-нибудь выстрелит.. ну а пока
мальчик
готовит
ужин
Видишь, наша Родина в снегу.
Напрочь одичалые дворы
и автобус жёлтый на кругу —
наши новогодние дары.
Поднеси грошовую свечу,
купленную в Риге в том году, —
как сумею сердце раскручу,
в белый свет, прицелясь, попаду.
В белый свет, как в мелкую деньгу,
медный неразменный талисман.
И в автобус жёлтый на кругу
попаду и выверну карман.
Родина моя галантерей,
в реках отразившихся лесов,
часовые гирьки снегирей
подтяни да отопри засов,
едут, едут, фары, бубенцы.
Что за диво — не пошла по шву.
Льдом свела, как берега, концы.
Снегом занесла разрыв-траву.
1988
2
И в минус тридцать, от конфорок
не отводя ладоней, мы —
«спасибо, что не минус сорок» —
отбреем панику зимы.
Мы видим чёрные береты,
мы слышим шутки дембелей,
и наши белые билеты
становятся ещё белей.
Ты не рассчитывал на вечность,
души приблудной инженер,
в соблазн вводящую конечность
по-человечески жалел.
Ты головой стучался в бубен.
Но из игольного ушка
корабль пустыни «все там будем» —
шепнул тебе исподтишка.
Восславим жизнь — иной предтечу!
И, с вербной веточкой в зубах,
военной технике навстречу
отважимся на двух горбах.
Восславим розыгрыш, обманку,
странноприимный этот дом.
И честертонову шарманку
во все регистры заведём.
1990
3
Рождение. Школа. Больница.
Столица на липком снегу.
И вот за окном заграница,
похожа на фольгу-фольгу,
цветную, из комнаты детской,
столовой и спальной сиречь,
из прошлой навеки, советской,
которую будем беречь
всю жизнь. И в музее поп-арта
пресыщенной черни шаги
нет-нет да замедлит грин-карта
с приставшим кусочком фольги.
И голубь, от холода сизый,
взметнётся над лондонским дном
над телом с просроченной визой
в кармане плаща накладном.
И призрачно вспыхнет держава
над еврокаким-нибудь дном,
и бобби смутят и ажана
корявые нэйм и преном.
А в небе, похлеще пожара,
и молот, и венчик тугой
колосьев, и серп, и держава
со всею пенькой и фольгой.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
