Но твердо знаю: омертвелый дух никаких форм не создает; работы в области форм бесплодны; «Опыты» Брюсова, в кавычках и без кавычек, — каталог различных способов любви — без любви
Думаю. Заглядываю в стакан,
воспринимаю данность, как будто спорт.
Но, видимо, не понимаю, как
падают не за, а на – борт,
отбивая почки, всё, что можно отбить,
отбивая сочное мясо, не дав другим, -
парус качается.
Парус гноится.
Бинт
на синяке – кокетство, почти что грим,
или парик, скрывающий седину,
жующий голову хищно чужим умом…
- всяк, канифолящий разную сатану,
страну, себя, всё-что-не-идёт-ко-дну, -
просто бесстыжий гном.
Думаю. Перетягиваю канат
мысленно. Одеяло - удобнее, если есть
практика. Или если ты – акробат,
или – оплативший не только проезд,
но и просып, лох.
- Бооог,
плооохо, - говорю, - тепло, -
думаю вот, выглядывая из болотца:
плавается – ещё не факт, что живётся,
но об этом по-
зже, в телефонном порядке.
На штрафплощадке
утопленников
или пропойц.
Твоя Маруся, солнц…
Думаю. Рассматриваю стакан.
Надоедает. Плывут круги. Пробую прочитать
газету, но ложь – всё ещё чистоган,
несмотря на спирт, приносящий феличита
и доверчивость.
Остаётся упасть на книг
развороты, среди которых давно уж нет
запрещённых или запретных,
- кроме своих,
к счастью, ненапечатанных,
то есть, своих,
путавших бы «absent» со словом «абсент», -
думаю, круто.
… И кружится жёсткий борт…
Кажется, бриг – вот-вот – да слетит с оси.
А там уже чёрт не припудрит разбитый рот,
как его не проси.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
