Подвязалась зима белокурой поземкою
И скиталицей бродит у самых дверей.
С невесомой душой, как с пустою котомкою,
Я уйду, февралем увязавшись за ней.
Соберу по пути аромат мирный ладана,
Доносимый от встречных белесых домов,
Где живут по-людски – без «нежданно-негаданно»,
Где для счастья не нужно прибитых подков.
И поймаю среди снегового смятения
Поцелуй, адресованный кем-то – не мне,
Оглянусь на «Пока!» и пойму – наваждение –
Не со мной попрощались в воздушном письме.
Я наполню суму до краев разговорами,
Резонансами нежных и преданных нот
В тех краях, где любовь не таят за засовами
И не мерят ее разновесом банкнот.
Сила вьюжных стенаний к весне поутрачена.
Что-то ноша легка? Да, видать неспроста.
Значит, не для меня, это все предназначено,
Потому и осталась котомка пуста.
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
