Когда молиться Будде и Аллаху отчается страдающий народ, тогда на землю снизойдёт Малахов и всех мочой упаренной спасёт. Он победил вселенских исполинов, сразил сопротивление стихий, таки добившись, что его урина теперь благоухает, как духи. Пока другие мёрзли в институтах, учились ставить банку и свечу, Малахов, не теряя ни минуты, старательно упаривал мочу. Своими собирал её руками и отделял от бесполезных вод, и получил не философский камень, но что-то наподобие того. И, наконец, продюсеры прозрели, взревели троекратное «Ура!» и с криком «Дух здоров в здоровом теле!» Малахова пустили на экран. А он тотчас схватился за идею, и совершил решительный рывок, журчащую рождая панацею из главного сосуда своего.
Продюсеры воскликнули: расходы отличным результатом возместим! Как слали раньше всех больных на воды (в Азербайджан, к примеру, или в Крым), так объявилась ближе панацея, и я признаться в этом не боюсь, что сам пошёл бы, будь слегка больнее, к спасителю в его «Малахов плюс». Он вылечит косого и кривого, заставит паралитика пойти, безглазого наделит глазом новым, увядшего принудит расцвести без всяких химий, терапий, таблеток, в любое время, осенью, весной. Он всех спасёт, и совершит он это своею натуральной желтизной. Я знаю много фактов об урине и много доказательств правоты Малахова, как присно, так и ныне он создаёт журчащий мир мечты. Я помню, как однажды жарким летом он сделал смесь из десяти урин и вылечил больного диабетом, уриной заменяя инсулин. И исцелил страдающего раком, уриной задавив канцероген, – такой всеисцеляющий Малахов, один из самых лучших в мире Ген.
Но будущее ждёт, прогресс не дремлет, ни выходных не знает, ни ночей, и вскоре всё, что движет нашу Землю, начнёт работать только на моче. Поедут на моче автомобили, на ней же самолёты полетят, и кабельтовы, и морские мили она внезапно покорит, шутя, и атом устареет беспонтово, поскольку, в целом, нужен он зачем, когда электростанции готовы работать на упаренной моче. И Нобель из могилы, кстати, встанет, отведавши малаховской мочи, и, лично засветившись на экране, Малахову медаль свою вручит по химии, по физике, по миру и остальные (не упомнить) три. Малахов станет мировым кумиром, и на поклон придут к нему цари. Они ему подарят мирру, ладан и золото ему преподнесут, но Гена скажет: золота – не надо, я сам себе, пардон, его нассу. Смотрите: вот он весь, в могучей стати, Малахов, наш герой и голова. Прости за непотребности, читатель, но я привык не сдерживать слова.
И лишь одна меня загвоздка гложет, один момент, не поднятый пока. Решить Малахов все вопросы может, фамилию свою вписав в века. Вопрос простой, моей духовной жаждой рождённый, так сказать, уже давно: когда же он, когда же он, когда же научится упаривать говно?..
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
