Когда молиться Будде и Аллаху отчается страдающий народ, тогда на землю снизойдёт Малахов и всех мочой упаренной спасёт. Он победил вселенских исполинов, сразил сопротивление стихий, таки добившись, что его урина теперь благоухает, как духи. Пока другие мёрзли в институтах, учились ставить банку и свечу, Малахов, не теряя ни минуты, старательно упаривал мочу. Своими собирал её руками и отделял от бесполезных вод, и получил не философский камень, но что-то наподобие того. И, наконец, продюсеры прозрели, взревели троекратное «Ура!» и с криком «Дух здоров в здоровом теле!» Малахова пустили на экран. А он тотчас схватился за идею, и совершил решительный рывок, журчащую рождая панацею из главного сосуда своего.
Продюсеры воскликнули: расходы отличным результатом возместим! Как слали раньше всех больных на воды (в Азербайджан, к примеру, или в Крым), так объявилась ближе панацея, и я признаться в этом не боюсь, что сам пошёл бы, будь слегка больнее, к спасителю в его «Малахов плюс». Он вылечит косого и кривого, заставит паралитика пойти, безглазого наделит глазом новым, увядшего принудит расцвести без всяких химий, терапий, таблеток, в любое время, осенью, весной. Он всех спасёт, и совершит он это своею натуральной желтизной. Я знаю много фактов об урине и много доказательств правоты Малахова, как присно, так и ныне он создаёт журчащий мир мечты. Я помню, как однажды жарким летом он сделал смесь из десяти урин и вылечил больного диабетом, уриной заменяя инсулин. И исцелил страдающего раком, уриной задавив канцероген, – такой всеисцеляющий Малахов, один из самых лучших в мире Ген.
Но будущее ждёт, прогресс не дремлет, ни выходных не знает, ни ночей, и вскоре всё, что движет нашу Землю, начнёт работать только на моче. Поедут на моче автомобили, на ней же самолёты полетят, и кабельтовы, и морские мили она внезапно покорит, шутя, и атом устареет беспонтово, поскольку, в целом, нужен он зачем, когда электростанции готовы работать на упаренной моче. И Нобель из могилы, кстати, встанет, отведавши малаховской мочи, и, лично засветившись на экране, Малахову медаль свою вручит по химии, по физике, по миру и остальные (не упомнить) три. Малахов станет мировым кумиром, и на поклон придут к нему цари. Они ему подарят мирру, ладан и золото ему преподнесут, но Гена скажет: золота – не надо, я сам себе, пардон, его нассу. Смотрите: вот он весь, в могучей стати, Малахов, наш герой и голова. Прости за непотребности, читатель, но я привык не сдерживать слова.
И лишь одна меня загвоздка гложет, один момент, не поднятый пока. Решить Малахов все вопросы может, фамилию свою вписав в века. Вопрос простой, моей духовной жаждой рождённый, так сказать, уже давно: когда же он, когда же он, когда же научится упаривать говно?..
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
