В карманах брюк
деньга не звенит – ни одной копейки.
Я сижу, одинешенек, на скамейке,
и смотрю на ворон, как на бывших подруг.
Арестованный ливнем, читаю Уильяма Блейка
фонарю.
Позвоночник согнув,
он уставился в вечность стеклянным глазом.
Слухи, что у Христа не хватает пазух,
к сожаленью, правдивы – иду ко дну,
что твоя Атлантида. Впервые. Я раньше ни разу
не тонул.
Я увяз
в неоплатных долгах, повседневных дрязгах,
суетне, безысходности, разнообразных масках.
Я сижу на скамейке с воронами битый час.
Ливень как из ведра. И фонарь рассыпается в ласках,
видя нас.
Я тону в суете.
Да, кому быть повешенным, тот не утонет,
но в моей ситуации сложно остаться спокойным –
слишком близко к последней черте.
Ливень гонит прохожих отсюда, гонит
к темноте.
Ни копья в кошельке,
и взаймы не дает мне величество случай.
То ли выставить вместе с вороньей оравой пикет,
то ли новый ковчег забабахать до кучи.
То ли капли дождя, то ли слезы струятся тягуче
по шершавой щеке.
Это
слезы
мои.
Но никто не подставит жилетку.
Этот вечер мне кажется целым веком.
Я сижу на скамье от зари до зари,
ливень прячет меня, как соловушку, в клетку.
Раз… два… три…
Досчитав до пяти,
начинаю искать и,
обалдев, понимаю, что мне не найти
человека-в-себе, угодившего в эти объятья.
Так, увидев кошмар, просыпаются ночью в кровати
и твердеют в кости.
Видишь, наша Родина в снегу.
Напрочь одичалые дворы
и автобус жёлтый на кругу —
наши новогодние дары.
Поднеси грошовую свечу,
купленную в Риге в том году, —
как сумею сердце раскручу,
в белый свет, прицелясь, попаду.
В белый свет, как в мелкую деньгу,
медный неразменный талисман.
И в автобус жёлтый на кругу
попаду и выверну карман.
Родина моя галантерей,
в реках отразившихся лесов,
часовые гирьки снегирей
подтяни да отопри засов,
едут, едут, фары, бубенцы.
Что за диво — не пошла по шву.
Льдом свела, как берега, концы.
Снегом занесла разрыв-траву.
1988
2
И в минус тридцать, от конфорок
не отводя ладоней, мы —
«спасибо, что не минус сорок» —
отбреем панику зимы.
Мы видим чёрные береты,
мы слышим шутки дембелей,
и наши белые билеты
становятся ещё белей.
Ты не рассчитывал на вечность,
души приблудной инженер,
в соблазн вводящую конечность
по-человечески жалел.
Ты головой стучался в бубен.
Но из игольного ушка
корабль пустыни «все там будем» —
шепнул тебе исподтишка.
Восславим жизнь — иной предтечу!
И, с вербной веточкой в зубах,
военной технике навстречу
отважимся на двух горбах.
Восславим розыгрыш, обманку,
странноприимный этот дом.
И честертонову шарманку
во все регистры заведём.
1990
3
Рождение. Школа. Больница.
Столица на липком снегу.
И вот за окном заграница,
похожа на фольгу-фольгу,
цветную, из комнаты детской,
столовой и спальной сиречь,
из прошлой навеки, советской,
которую будем беречь
всю жизнь. И в музее поп-арта
пресыщенной черни шаги
нет-нет да замедлит грин-карта
с приставшим кусочком фольги.
И голубь, от холода сизый,
взметнётся над лондонским дном
над телом с просроченной визой
в кармане плаща накладном.
И призрачно вспыхнет держава
над еврокаким-нибудь дном,
и бобби смутят и ажана
корявые нэйм и преном.
А в небе, похлеще пожара,
и молот, и венчик тугой
колосьев, и серп, и держава
со всею пенькой и фольгой.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
