Перестук. Монстрёныш ползёт по выселкам.
Фонари мелькают, как светлячки.
За окном ландшафт посторонний высыпал,
пока тот, вчерашний, лизал очки
изнутри, пока дым в конопатом тамбуре
огнедышащих метко сгонял в толпу…
Все мы мечемся, милые, по параболам,
по гиперболам, фабулам, сослепу
натыкаясь на междушпалье, в смежные
отделения Ж и владенья М,
где кого-то били, кого-то – нежили,
избегая логик причинных схем…
Фарцевали яблоки после августа,
и цыплят душили по сентябрю, -
отдают горчинкою лета сладости,
отдаются – значит, их не берут,
но в промозглой жизни, с сапожным топотом,
словно в тамбуре, толпами травят про
надувных побед пробивных хлопоты,
про любовь и пот, про постель и кровь,
или кров и чахлые санатории,
про салат, прелюдии, всякий сброд…
Руки пахнут дымом, язык – цикорием
с кипятком, который не «высший сорт».
Только тут, наверное, бы задуматься,
пока лёгкие смяты и тяжелы,
что цыплята были бы наши курицы,
только мы, конечно, не дождались,
что пейзаж был чужд или больно родственен,
что моря преснели, и потому
если мы случайно скрестились вёслами,
значит, канем в омут под Колыму…
Размышления были чуть покорёжены
пересменкой суток, границ и лиц.
Мы ещё не знали, что за таможнями –
бесконечна привычность с помётом птиц, -
словно карта краплёная, или вышитый
повседневной дилеммой на-смерть-костюм…
…Мы успели спросить только: «Боже, спишь ли ты?»
Он слегка ухмыльнулся.
Ответил: «сплю».
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
