"От слова "одиночество"
Дрогнет и воздух в комнате.
И я осознаю, что у человека
Самое слабое место - глаза".
П. Севак
Первое.
Одиночество – не пустота.
Оно достанет даже во сне.
Им, словно желе, заполняют сердце
и прокручивают, как мороженое в МакДоналдсе,
чтобы было вкуснее,
а там или бейся или "свет гаси".
Мы с тобой, как два авиарейса –
рядом, но в разных коридорах,
на встречных курсах,
но в разных аэропортах.
Нам никогда не встретиться,
если только в ангаре для списанных самолетов.
А пока летаем, нам не быть вместе
потому, что мы авиарейсы
конкурирующих авиакомпаний,
под завязку заправленные страданием.
А, может, просто мне хочется,
чтобы было так...
Вобщем,
одиночество – не пустота.
Второе.
Одиночество – не тишина.
Оно – гомон улиц Москвы безбрежной
и оно – память о любви твоей нежной,
которая будет еще или была уже...
Да будет уже!
Как сказал Б.Г.,"душа в неглиже",
в шоке от стыда
зовет, но не придет никогда,
ни тишина, ни с голосом твоим резонанс.
Только последний шанс
отыскать твою волну,
сканируя
радиоактивный фон, Белый Шум,
и идя, подобно Курску, ко дну
бравировать
Гордостью
(всё, что приходит на ум)
перед другом,
а дома, слушая новости,
ловить название твоего города
и бесконечно ждать то мгновение, когда
накроет твоя волна.
Да,
одиночество – не тишина.
Третье.
Одиночество – хаотичное блуждание глаз
в поиске знакомых черт.
Пятидесяти двух недельное воздержание
от писем, звонков, фраз
(мне проще, я – интроверт).
Награда или наказание,
гнев или покаяние -
неважно нисколько.
Знаю только,
что глазам моим надо
угадать
фигуру твою в мареве
над горячим асфальтом,
нарисовать
и, быть может, отправить в Прадо
в осеннем кленовом зареве
твое грудное контральто.
И это будет – шедевр XXI века…
но глаза – самое слабое место у человека,
и обратил внимание
я только сейчас,
бесцельно шатаясь по городу,
на, у каждого второго,
хаотичное блуждание глаз.
От озноба морального
поднимаю ворот:
кому и во что теперь верить?
Степень одиночества каждого, наверное,
можно измерить
интенсивностью поиска знакомых черт.
Радуйся, Прадо, я достаю мольберт...
Плывет в тоске необьяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.
Плывет в тоске необьяснимой
пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.
Плывет в тоске необьяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необьяснимой.
Плывет во мгле замоскворецкой,
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не обьясняя.
Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних
и пахнет сладкою халвою,
ночной пирог несет сочельник
над головою.
Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необьяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.
28 декабря 1961
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
