|
Характер человека по-настоящему можно узнать, когда он станет твоим начальником (Эрих Мария Ремарк)
Поэзия
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
В ТОЧКЕ ИЗНАЧАЛЬЯ (Цикл стихов) | ПРОЛОГ
Когда яблоко с ветки срывала,
ей послышался голос Отца:
«Только б это мгновенье не стало
настоящим началом конца!
До чего же ты, Ева, упряма!
Ну да ладно. Решила – срывай.
Только яблоко это Адаму,
заклинаю тебя, не давай!
Предложив угощенье такое,
превратишь ты барана в козла.
Ты разбудишь начало мужское,
а оно – средоточие зла!
Плод заветный в Адаме пробудит
неуёмный задор боевой,
и поверь: его тело не будет
никогда уж дружить с головой.
Зло в душе его возобладает
и собою подменит добро.
Он до смерти тебя запытает,
позабыв, что его ты ребро.
Он весь мир ваш в кровище утопит,
храм златого тельца возведёт.
Он торгашеством всех вас угробит,
ростовщичеством вас изведёт.
Он развяжет ужасные войны,
попирая Земли вашей твердь,
трон воздвигнет себе и спокойно
миллионы отправит на смерть.
Никогда уже больше не будет
своего у Адама лица.
Обо мне навсегда он забудет,
превратившись в простого самца.
И тебе предстоит испытанье:
материнскую долю принять.
В том, что сын твой пойдёт на закланье,
ты должна лишь себя обвинять.
И убийцу, и жертву убийцы
от Адама зачнёшь и родишь,
и беды – той, что с ними случится,
ты себе никогда не простишь.
Для мужского начала лихого
в кровных узах препятствия нет.
Жизнь отнять и у брата родного
может тот, кто нарушил завет
всемогущего Духа Святого,
тот, в душе у кого пустота,
тот, кто, внемля священному слову,
зажимает молитве уста».
……………………………………….
И на этом замолк наставитель:
наставлять, очевидно, устал.
Плод у Евы отнял искуситель
и Адаму его передал.
САРА
Когда его толкнули к трону
и в грудь направили копьё,
он в страхе крикнул фараону:
«Она твоя! Возьми её!»
А фараон, не отрывая
от юной Сары глаз, спросил:
«Скажи мне, кто она такая –
та, что вот-вот лишится сил?»
«Мы с нею странствуем по свету, –
ему ответил Авраам. –
Сестру мою родную эту
тебе в наложницы отдам».
Смотрела Сара на супруга
и говорила про себя:
«Ну до чего же ты напуган!
Не понимаю я тебя!
Ну, как так можно унижаться,
ведь ты мужчина и мой муж?
Ты мной не смей распоряжаться!
Сам извивайся, словно уж!»
Поправив кудри, как корону,
высокомерна и бледна,
она сказала фараону:
«Ему я верная жена!»
МАРИЯ–МАГДАЛЕНА
Он смотрел на неё. Его мрачные мысли
беспросветными были, как ночь.
«Ей уже тридцать пять. Её груди обвисли.
Ну, а я до девчонок охоч.
Вот соседская дочь – это дело другое.
Эта женщина прямо по мне.
Груди, талия, бёдра, лицо молодое.
Третью ночь её вижу во сне.
Да и возраст – что надо. Всего лишь шестнадцать.
Ей ещё лет пятнадцать цвести…
Но от этой, от этой-то как отвязаться?
Как мне эту-то тварь извести?
Да она для меня – словно гиря на шее!
Ненавижу за это её.
Пусть подохнет постылая, да поскорее!
Бог! Исполни желанье моё!»
И внезапно идея его осенила,
как проблему с женой разрешить:
«Объявлю-ка я всем, что она изменила,
и потребую суку казнить.
Ждёт её наказанье по нашим законам –
смерть под градом летящих камней.
Если будет фортуна ко мне благосклонна,
от жены я избавлюсь своей».
Удался план злодея. Жена его стала
воплощеньем измены для всех.
Вся деревня камнями её забивала
под безумный, раскатистый смех.
Её муж «благоверный», зажав свои уши,
всё скулил, как истерик и трус.
Он не ведал, что планы его уж нарушил
одной фразой своей Иисус.
«Кто безгрешен из вас – пусть бросает свой камень!» –
прозвучало, как грома раскат.
И убийцы, закрыв свои лица руками,
все тотчас отступили назад.
Ну а женщина встала, взглянула на мужа,
свой платочек с земли подняла,
лоб израненный им обвязала потуже
и вослед за Христом побрела.
КЛАВДИЯ
Всю неделю дурные предчувствия
не давали ночами заснуть,
а под утро в четверг стало грустно ей –
угораздило даже всплакнуть.
Ей на этой неделе привиделся
сон про то, как распят был пророк,
и про то, как на мужа обиделся
за его невмешательство Бог.
Сон про то, как Господне проклятие,
как клеймо, на Пилата легло,
и про то, как пророка распятие
на людей Божий гнев навлекло.
Она просто устала вынашивать
в сердце боль, и тревогу, и страх.
Наконец, стала мужа упрашивать:
«Жизнь пророка в твоих ведь руках.
Заклинаю тебя Божьим именем
от толпы его злобной спасти!
Прокуратор, за дерзость прости меня,
а его отпусти, отпусти!
Сон приснился мне вещий, пугающий
про пророка, что был осуждён.
Ты, Пилат, за вердикт свой решающий
Проклят был до скончанья времён».
А Пилат ей в ответ – с раздражением:
«Знаю я, о ком ты говоришь.
Но как быть с коренным населением?
Как ты им лютовать запретишь?
Твоего иудея несчастного
привелось мне сегодня судить;
не найдя ничего в нём опасного,
я собрался его отпустить.
Но куда там! Толпа озверелая
жаждет видеть распятье его.
Если только я это не сделаю,
приговор ждёт меня самого.
Император мне бунта народного
ни за что никогда не простит.
Он и званья меня благородного,
и чинов, и поместий лишит.
Ждёт невинного смерть неминучая.
Кстати имя его Иисус.
А причину тебе лишь озвучу я:
муж твой, Клавдия, всё-таки трус.
ПЛАТОК ВЕРОНИКИ
Мне часто снится по ночам,
как ты дрожащею десницей
в укор жестоким палачам
Ему бросаешь власяницу.
И из сырого полотна
вода по капелькам сочится,
взамен священного вина,
которым можно причаститься.
И превращается платок
в кровавый чёткий отпечаток,
чтоб мир лицо увидеть смог
того, чья смерть – за все расплата.
ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ
В тот миг, когда последний гвоздь
был вбит в запястье сына,
в Её сознанье пронеслось:
«Хочу, чтоб ливень хлынул,
смыл кровь, что у него на лбу
и на разбитых пальцах,
и озверевшую толпу заставил разбежаться,
прохладной влагой омочил
его сухие губы,
все эти раны залечил –
следы ударов грубых.
Устала Землю я держать
в натруженных ладонях.
Господь не станет возражать –
пускай в пучине тонет.
Жестокосердный этот мир
не заслужил спасенья!
Его единственный кумир –
страданье и мученье.
Они замучили того,
кто был ключом от рая.
Так пусть теперь за смерть его
пред Богом отвечают!
Я отпускаю шар земной:
пусть будет то, что будет!
А коли я всему виной,
Господь меня осудит.
Две горстки выжженной земли
(до них весь мир наш сжался)
в тот миг тихонько потекли
из тонких женских пальцев.
И грянул гром,
и хлынул дождь,
и ветер взвыл, бушуя.
И мир мгновенно стал похож
на каплю дождевую.
Была та капля тяжела,
как вся планета наша.
Всю твердь земную вобрала
в себя она, как чаша.
И по терновому венцу
наш грешный мир скатился,
а Он, подняв свой взор к Отцу,
за нас за всех вступился.
ЭПИЛОГ
(В ТОЧКЕ ИЗНАЧАЛЬЯ)
Дочитав через силу до сотой страницы
«Код Да Винчи» - бульварный роман,
я невольно подумал: «Мне всё это снится.
Что за чушь написал графоман!
Люди вовсе свихнулись: мужское начало
в светлом лике Джоконды нашли.
Мир – дырявый баркас – отвалил от причала,
от прибрежной полоски земли.
Обречён он тонуть посреди океана
без малейшего шанса спастись.
Как же так получилось, что вдруг «тараканы
в головах у людей завелись»?!
Ну, а может быть, дело – не в мыслях бредовых
(в них беды, может, нету большой).
Просто люди признать до конца не готовы,
что у них есть проблемы с душой.
Мы критерии качества жизни сменили,
ублажая лишь тело своё,
и в бесполого монстра себя превратили,
сделав признаком пола бельё!
Наши женщины стали сегодня похожи
на матёрых и сильных мужчин:
цепкий взгляд, молодёжная куртка из кожи,
«иномарка», зарплата и чин.
А мужчины в своём большинстве превратились
в мягкотелых и жирных червей.
Остаётся признать, что почти что лишились
они сути мужицкой своей.
Где их рыцарский дух? Нет его и в помине.
Не бурлит в них остывшая кровь.
Проститутки, порнуха, стриптиз заменили
им великое чувство – Любовь.
Либо ходят в обносках, смердя перегаром,
либо в офисных креслах сидят.
Женщин либо считают дешёвым товаром,
либо вовсе на них не глядят.
Человечеству больше работать не надо.
Труд теперь стал уделом машин.
Женский пол в наказанье (а может, в награду?)
не зависит теперь от мужчин.
Жизнь всё время приводит нам с вами примеры
женских жизненных «светлых путей»:
роли звёздные, деньги большие, карьеры
и всё реже – рожденье детей.
Дети либо совсем не бывают зачаты
(в дефиците пригодный самец:
молодой, не отравленный спиртом проклятым
и притом не последний подлец),
либо были жестоко абортом убиты
(ведь в тот месяц запарка была,
и директор сказал откровенно сердито,
чтоб другую работу нашла),
либо, месяц спустя от момента рожденья,
не сроднившись с мамашей своей,
были с лёгкостью отданы на попеченье
неродных, посторонних людей.
Спит Адам, и, увы, материнское чрево
опустело… Но вдруг повезёт
и когда-нибудь где-нибудь новая Ева
с ветки яблоко снова сорвёт?! | |
| Автор: | alex59 | | Опубликовано: | 24.05.2010 15:45 | | Просмотров: | 2750 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
А.Т.Т.
1.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
|
|
