Прощай, мой милый. Ты был удивительным существом. Своенравным, упрямым, приходил, когда хотел, и уходил, когда не хотел, чтобы тебя трогали. Вечерами устраивал шумную погоню за нами или маленькими мячиками и фотоплёнками. Обожал спрятаться за креслом, выждать удобный момент и неожиданно и резко выскочить и схватить мячик. Потом гонять его по комнате, уморительно подпрыгивая и припадая к полу.
Терпеть не мог лечиться. Когда понимал, что поведут к врачам, прятался в самые дальние уголки квартиры. Слава богу, что здоровье у тебя было сибирское. И даже пара отравлений не подорвала твой выносливый организм. А может, и подорвала. Кто знает. Снаружи никогда не видно, что с вами на самом деле творится. Болезнь может подтачивать исподтишка. Вы можете быть печальны или хмуры. Терять аппетит, становиться сварливыми. Это списывается, обычно, на настроение. И только когда вам действительно становится плохо, тогда мы это видим, но чаще всего – болезнь уже слишком запущена… В тот раз, увидев твои закатывающиеся глаза и беспомощную вялость, на ночь глядя, я повезла тебя в клинику, и тебе поставили капельницу. Но бог ты мой, какой ценой это было сделано! Пришлось вкалывать успокоительное, иначе все доктора были бы выведены из строя минимум на несколько дней. Глядя на то, как ты не можешь пошевелиться, обездвиженный лекарством и привязанный (на всякий случай) к столу, но очень внимательно и хищно следишь за каждым его движением, усталый доктор сказал: «Такие вредные обычно выживают». И он оказался прав. Ты быстро поправился, повеселел и снова принялся шалить и хулиганить…
Потом через несколько лет тебе стало плохо. И снова прятки, снова поездка в клинику, снова попытки лечить. Бедные доктора! Лучшие из них, те, которые действительно являются спасителями наших тел и душ, бесстрашно (почти) сражаются с вашим нежеланием лечиться. Ты сопротивлялся так, как будто защищал свою жизнь. В общем-то, ты её действительно защищал. Цеплялся за неё всем, что дала тебе природа. Ты защищался от смерти. Но делал это так тотально, что в число твоих «врагов» попадали все, я, врачи, медсёстры… все… Пока тебя привязывали, ты вопил так, что сбежалась вся клиника, посмотреть, кого это так мучают! Ты умудрился обрызгать халат доктора, хотя она находилась в полуметре от тебя, распятого на смотровом столе. А ведь всего лишь хотели поставить капельницу. Что ж ты так бешено сопротивлялся?!
«Именно такие вредные выживают», – сказала врач. Снова эта фраза…
Ты упорно цеплялся за жизнь. Даже когда после успокоительного укола ноги не слушались, ты упорно пытался идти. Не получалось идти – полз, пока ноги не начали слушаться. Ты не ложился, как будто боялся, что больше не встанешь, приподнимался на дрожащих лапах, шатаясь, двигался по какой-то немыслимой траектории, падал, вставал и снова двигался, пока не почувствовал, что тело снова тебе подвластно. Это потрясало, вызывало уважение и восхищение.
И ты прожил ещё год. Хотя организм уже начал сдаваться. Но не ты, не твой дух, который невозможно было сломить ничем, никакими болезнями и причинами. Ты снова жил. Медленно умирал, но жил. Тебе становилось всё хуже и хуже, но ты, упорно наклонив лобастую голову, продолжал жить. Когда врач увидела, в каком состоянии кровь, с ужасом воскликнула: «С такими анализами не живут!» Но ты продолжал жить. Я ставила тебе капельницы, тратила бешеные суммы на лекарства, неумело колола тебя иголками, часто попадая в нерв. Сложно у вас попасть в мышцы, небольшие они по размеру. Ты сумрачно огрызался и, уходил, недовольный тем, что лапа дёргается и не поддаётся твоей воле. Прости меня за то, что причиняла тебе нечаянную боль. Я не могла смотреть, как ты умираешь, и ничего не делать. Я продолжала тебя лечить, хотя понимала, что это уже ненадолго. Ты заслуживал того, чтобы бороться за твою жизнь так же, как сам за неё боролся. Пока ты мог есть, ходить, смотреть и слышать, я должна была помогать тебе, чем могла. Вниманием, заботой, лекарствами…
Даже когда ты уже не мог есть, всё равно хотел жить. Такой могучий дух в таком небольшом кошачьем теле! Спасибо, друг, что ты был рядом со мной столько лет. Спасибо, что любил меня не за какие-то «хорошести», а просто за то, что я есть. Спасибо, что мурлыкал мне свои кошачьи песни. Спасибо, что своим примером показывал, как нужно бороться за жизнь. Даже тогда, когда все вокруг опустили лапы – бороться. Я люблю и уважаю тебя. Мне будет так тебя не хватать…
За городом вырос пустынный квартал
На почве болотной и зыбкой.
Там жили поэты,- и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.
Напрасно и день светозарный вставал
Над этим печальным болотом;
Его обитатель свой день посвящал
Вину и усердным работам.
Когда напивались, то в дружбе клялись,
Болтали цинично и прямо.
Под утро их рвало. Потом, запершись,
Работали тупо и рьяно.
Потом вылезали из будок, как псы,
Смотрели, как море горело.
И золотом каждой прохожей косы
Пленялись со знанием дела.
Разнежась, мечтали о веке златом,
Ругали издателей дружно.
И плакали горько над малым цветком,
Над маленькой тучкой жемчужной...
Так жили поэты. Читатель и друг!
Ты думаешь, может быть,- хуже
Твоих ежедневных бессильных потуг,
Твоей обывательской лужи?
Нет, милый читатель, мой критик слепой!
По крайности, есть у поэта
И косы, и тучки, и век золотой,
Тебе ж недоступно все это!..
Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией куцой,
А вот у поэта - всемирный запой,
И мало ему конституций!
Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала,-
Я верю: то бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала!
24 июля 1908
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
