От телескопа до гостиницы около километра по асфальту. Дорога проходит через перевал, самую низкую часть которого частенько навещают облака. Они переползают из правого ущелья в левое или наоборот, в зависимости от ветра и желания. Сверху, из окна гостиницы, а, тем более, с башни этот процесс выглядит забавно: будто огромные белые медведи выбрасывают вперед лапы, подтягиваются медленно, с трудом, и наконец переваливают свои громоздкие тела через барьерчик. Если окажешься на перевале в таком облаке, нельзя увлекаться разговором с попутчиком, лучше всего взять его за руку и слушать шаги - как только сбились с асфальта, давать задний ход.
Раз в несколько дней грузовичок привозит из станицы продукты в столовую гостиницы. А на телескоп машина из академгородка приходит дважды в день: в восемь-девять утра и в пять-шесть вечера - привезти-увезти технический персонал, раз в одну-две недели поменять группу астрономов, да еще доставить посылки: супчики, котлеты, смену белья - тем, кто дежурит.
Мы, командировочные, жили в гостинице и отчаянно завидовали астрономам - им не нужно было топать в собственную постель или на обед через перевал - для них на третьем этаже башни были оборудованы комнаты. Наши заезды были то большими (начальство, оптики, электронщики и два программиста), то маленькими (оптик, электронщик и те же два программиста), и мы жили там месяцами, скучая по дому, наслаждаясь работой и отсутствием быта, и не сильно заботясь, кто и когда отметит наши командировки.
В этом перетекающем, меняющемся, оторванном от большой земли мирке были два существа, имевшие постоянную прописку на телескопе - собаки, Пальма и Шарик.
Пальму, огромную немецкую овчарку, когда-то привезли на башню техники, у них она и жила, у гостиницы практически не появлялась, еду брала только у хозяев, к нам близко не подходила, но, понимая, что мы не чужие, издали помахивала хвостом, приветствуя, признавая нашу приобщенность. Шарик, черный, кудрявый, чистейших кровей дворянин, взялся сам неизвестно откуда, и из всех мест, а там были еще небольшие телескопчики, лаборатории, разбросанные по соседним холмам, предпочитал гостиницу, особенно в обеденное время. Он легко давал себя погладить, потрепать уши и, казалось, любил всех с первого взгляда. Особенно, конечно, тех, кто не забывал угостить его кусочком сыра, печенинкой или макаронами с тушенкой.
Мы приезжали на телескоп за неделю-две до начала наблюдательных ночей той группы астрономов, к которой были прикреплены. Не только для акклиматизации, но и для всяких предварительных работ. Поначалу вели привычный размеренный образ жизни: завтрак в чьем-нибудь номере, бегом всей командой на телескоп, работа с перерывами на обед и ужин в гостинице. С момента подъема на башню астрономов и началом наблюдательных ночей все менялось, по крайней мере, для меня. Мой напарник, по натуре "жаворонок", демонстрировавший днем чудеса интеллекта, к вечеру скисал. Зато я, "сова", вялая по утрам, как недосушенный гербарий, но взбадривавшаяся ко второй половине дня, с легкостью переходила на ночной, "астрономический" образ жизни. Утром сдавала свежему, пахнущему кофе напарнику готовые изображения галактик и уходила в гостиницу спать. Однако, усталость накапливалась.
В тот вечер я проспала. Очнулась около часа ночи и с мыслью, что всех подвела, быстро оделась и выскочила из гостиницы. Специфика той местности - близость телескопа, поэтому нет ни фонарей, ни подсветок. Даже окна темны - все понимают, что нельзя "зафонить" небо. Если б могли занавесить луну, то избавились бы и от этого "левого" источника света. Только звезды, больше ничего. Постояла пару минут, дала глазам привыкнуть к темноте. И поняла, что не одна. Тень справа оказалась собакой.
- Шарик! - обрадовалась, протянула руку, чтоб погладить, но Шарик зарычал и отодвинулся, - Ну, как хочешь.
Пошла по дороге, привычно прислушиваясь к шагам. Вдруг поняла, что слева тоже кто-то идет. Пальма! Странно, она же никогда к гостинице, да еще ночью, да еще вместе с Шариком. А что, с собаками даже веселее, не так одиноко. Правда, они не реагировали на слова и вели себя странно, как часовые. Так и добралась до башни, под охраной или конвоем. Позвала собак внутрь - не пошли, остались на улице. Взлетела на второй этаж, бегом до лаборатории.
- А вот и я! - радостно, - Ну простите, проспала... - жалко и неубедительно.
На меня уставились несколько пар удивленных глаз.
- А мы тебя и не ждали. Как дошла?
- Да нормально дошла. Собаки сегодня чудные. А что случилось?
- Слышишь звуки? Знаешь, что это?
Действительно, странные звуки, незнакомые. По дороге тоже были, но меня так занимали собаки, опять же адреналин от чувства вины за опоздание, что я не обратила на них внимания.
- Не знаю. Что?
- Волки из ущелья поднялись.
Вот оно что, значит, собаки меня охраняли. Знали, что я пойду вечером, и специально ждали у гостиницы, чтоб проводить через волчью стаю. И такие строгие, даже Шарик.
- Ох, что-то мне нехорошо...
Меня напоили чаем, посадили у монитора - раз пришла, работай, не филонь. Напарника положили спать на диванчике в комнате отдыха, кто-то принес подушку и одеяло.
Через несколько дней наблюдения закончились, мы отоспались и устроили выходной, пошли за грибами в ущелье. Там лежало облако, но не очень густое, метра три просматривались легко. Нашли несколько подосиновиков и, решив, что с нас довольно, разлеглись на траве под кронами. Все-таки мы скучали немного по деревьям, которых там, наверху, не было. Земля вдруг задрожала, и из тумана выскочила Пальма. И тут она разрешила не только себя погладить, но и извалять в траве, и почесать пузо. Народ хохотал, а я, спасенная собаками в ту ночь, понимала, что она приняла меня в свою семью.
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
