Мой отец отличался буйным нравом, тонким умом, резащим как лезвие бритвы, стальным сердцем и целым винегретом из генов.
Кроме того, он являлся одним из самых известных людей солнечной Италии, занимал высокопоставленный пост и обладал огромным имением со множеством виноградников, и еще большим количеством людей, изнуряющих себя под нещадно палящими лучами желтого как лимон солнца.
Он трижды женился на собственной жене, - моей матери. В прошлом - безудержный коллекционер замысловатых предметов, которые он собирал со всего света, и опытный пленитель беззащитных женских сердец.
Его эстетические вкусы проявлялись в аристрократическом размахе, граничащем с крайностями. Он любил белые стихи, Сальвадора Дали, сливочное мороженное с горячим шоколадным соусом, персики со сливками, спиритизм и упражнения в меткой стрельбе.
Папа развлекался тем, что покорял и подчинял себе людей. Он наслаждался властью. Но не надо мной.
У него была собственная роскошная гостиница на Ривьере и, совмещая полезное с приятным, он время от времени наведовался туда, чтобы решить некоторые финансовые затруднения и заодно отдохнуть от семейной жизни.
Отец моего отца и оба деда торговали вином, ювелирными изделиями и оружием на черном рынке. Один из них даже подумывал открыть свою ювелирную компанию, но что-то пошло не так и однажды серым дождливым утром его нашли в номере дешевого мотеля, который служил прикрытием для наркодельцов, в окрававленной ванне с перерезаным горлом и переломлеными кистями рук.
Моя мама была отчаянно суеверна: она точно знала, что когда-нибудь умрет, перерезав себе вены. У нее было обыкновение говорить всем и каждому: жизнь не стоит усилий. Измотанная непостоянным характером отца, его извечными побегами из семейного гнездышка, которое она лелеяла и создавала неимоверными усилиями, она превратилась в тихую тень - бледное подобие того, кем она была раньше. А была она очень красивой женщиной, но жизнь реально поиздевалась над ней.
Она потеряла своих родителей в нежном воврасте, когда ей было лет пять. Ее мама, моя бабка, была родом из глухой сицилийской провинции. Нищета и безысходность повели ее по пути проституции и наркомании. Ее муж и отец моей матери был известным представителем преступного мира, его называли королем кутил. Проведя с ней всего одну ночь, он оставил ей в наследство ребенка, пару баксов и пачку дешевых сигарет. Так что в конце концов она закончила свою недолгую жизнь в психушке, наглатавшись какой-то гадости, забытая всеми, но не моей мамой.Врачи константировали смерть от передощировки, хотя в этом месте вряд ли можно было бы найти хоть какой-нибудь наркотик.
В конце концов король кутил нелегально эмигрировал в Америку, затравленный разъяренной мафией, у которой он украл очень большую сумму денег, в попытке сбежать от мрачной итальянской действительности к светлой американской мечте.
Долгое время мама кочевала по приютам, сменив семь семей, девять теть и три бабушки. Она узнала немощенные улочки и ветхие домишки, она узнала все низости жизни и всю несправедливость судьбы. Но не сдавалась, она была сильной личностью. Суровая жизнь не сломила ее, а наоборот, закалила. Она с фанатизмом преодолевала все трудности, возникающие на ее пути. И с таким же остервенением верила в бога, считая что он вездесущ, и что нет страдания, которое не отступило бы перед молитвой. Может быть это действительно помогло, но однажды ей крупно повезло: обладая ннезаурядными внешними данными, она смогла добиться успеха, и к 23 годам стать одной из самых желанных невест Италии.
Естественно, мой отец не мог упустить такой шанс и оставить ее незамеченной. Тогда он был молодым эпатажным мужчиной со свободными взглядами и манерами богатого повесы, внешне он напоминал Френка Синатру. Он только приехал из Америки, где заключил выгодную сделку,удвоившую его капитал. Обладая гипертрафированным шармом, он в короткие сроки очаровал мою мать, соскучившуюся по теплу, семье, ласке, и увез ее в заснежанные Альпы, где они поженились. Этот период их совместной жизни, по словам мамы, был самым счастливым. Молодость, любовь, успех и деньги - что еще нужно для счастья?!
Хотя мне об этом трудно судить: с детства окруженная роскошью и заботой родных, я все-таки была несчастна и, повзрослев, я была вынуждена скучать на светских раутах и искать новых экзотических развлечений, где-то даже запретных. До определенного времени я считала, что счастье - это некая субстанция, которая всегда протекает сквозь пальцы и остатется неуловимой и неощутимой как воздух. Он вроде бы есть, но потрогать его нельзя.
Во мне воплоталась красота матери, ее фанатичное желание побеждать, склонность к авантюризму отца и его острый язык.
Это была гремучая смесь и я с трудом с ней справлялась. Я не хотела играть мелодраматическую роль в своей жизни, скорее мне бы подошла роль сценариста. Я была бунтарем, идящем против общепринятых норм. Это сочеталось у меня с налетом сентитментальности и какой-то непонятной тоской непонятно за чем.
У меня был узкий круг друзей, так как изначально окпужающие вызывали во мне стойкое ощущение тошноты. Среди избранных был черный парень по имени Арчи, его отец был связан с мафией и поставлял оружие *черным пантерам* или организации освобождения Палестины. Арчи был высоким с большими глазами и такими же губами, похожими на два пунцовых слизня или, если хотите, на вареники. Он постоянно курил некую гадость, которую приобретал в пиццерии, принадлежащей его отцу. Вся философия Арчи сводилась к следующему: как бы раздобыть побольше марихуаны и зависнуть по полной программе. Как древние алхимики он пребывал в вечных поисках *философского камня*: самого крутого наркотика. Года два назад его отец пытался лечить Арчи, потратил уйму денег, но это ни к чему не привело. Арчи тщательно скрывает от отца свои пристрастия, так как если тот узнает, то Арчи останется на улице без средств к существованию. Он договорился с одним парнем из пиццерии, чтобы тот держал язык за зубами, платя за молчание по двести баксов в неделю. Время от времени после очередной затяжки, он выдавал: *Как я люблю этот чертов мир!* или *Жизнь – это иллюзия*.
Изабелль была моей соседкой по комнате, когда я училась в Сорбонне. Француженка, из самого сердца Парижа. Ее отец занимался недвижимостью и весьма преуспел в этом деле. Несмотря на свой юный возраст, Изабелль считала себя ярой феминисткой, что впрочем не мешало ей вести охоту на мужчин. Она была воинствующей богиней Дианой, стрелы которой настигали ни о чем не подозревающую жертву. Мужчин она меняла как перчатки, восторженно переживая каждое новое увлечение. Если, говоря о миллионере, всплывают такие ассоциации, как автомобили, яхты и женщины, то, думая об Изабелль, мне представлялись, такие вещи как дизайнерские туфли, шмотки и мужики. Будучи эмоциональным чкеловеком, Изабелль взахлеб рассказывала мне о всех перепетиях и интрижках, которые ппереплетались вокруг нее. Жуя круассаны и попивая апельсиновый сок, она, желая спасти меня от одиночества, серьезно рассуждала о том, что мужчины – это спагети, которые нуждаются в хорошей приправе, коей естественно являемся мы, женщины. Сами по себе они теряют свою пикантность и становятся скоропортящимся продуктом. Изабелль отдавала предпочтение мужчинам со странным чувством юмора или вообще без него и желательно, чтобы они были женатыми. Имея дело с последними, она как бы подтверждала непостоянство мужской натуры и их склонность к изменам.
В число моих друзей входил и Тони – рок-музыкант, известный по всему миру. Он никогда не расстовался с гитарой. У него были длинные волосы и какой-то отчаянный огонек в печальных глазах. Тони был любителем погонять в полночь на харлее на огромной скорости, когда ветер врезался в его восторженное лицо, а луна смущенно пряталась за облака. Зачастую Тони находился в состоянии, балансирующем на грани маниакальной депрессии и дьявольского вдохновения. Безусловно, он был талантлив, но было одно *но*. Он страстно любил женщин, расстрачивая на них и на выпивку свой талант. Тони развлекался с девушками с подиума и голливудскими старлетками. Однажды он попытался соблазнить меня, превратившись в один миг в страстную и романтическую натуру, употребив весь свой арсенал искусителя, но четкий и конкретный ответ охладил его порывы. Лично я считаю, что с друзьями не спят. Хотя, поднажми он немного, возможно я бы сдалась. Уж очень он соблазнительно выглядет! В его постели побывали даже некоторые знаменитости, чем он несомненно гордился. А вот Изабелль вызывала у него болезненное чувство неприязни, поэтому ей доставались в основном насмешки и всяческие издевки над ней. Она отвечала ему взаимностью, называя его говорящим бутербродом, слезливым эмо и слипшимся спагетти.
Но самым близким моим другом оставался Марк. Это был человек с греческими чертами лица: прямой нос, тонкие губы, светло-голубые глаза и черные волосы в сочетании с энергичным лицом, в котором было что-то орлиное, придаывали ему некую изысканность. Он обладал аристократическими манерами, безграничной добротой и имел мягкое сердце. Марк был страшный оптимист, его жизненное кредо гласило: *Все, что не происхордит к лучшему!* Он жил без злобы к кому-либо и с чувством милосердия ко всем. Иногда он был крайне сдержан, но не холоден, и под этой сдержанностью, под этой броней, *таилась пламенная, страстная душа, кипели бурные желания*. Марк был плодом порочной любви, союза сексуальных меньшинств, он и сам пошел по этому пути. Марк был геем. Это ни в коей мере не сказывалось на наших отношениях. Скорее наоборот, именно это качество меня и привлекло в нем.Он был очень незаурядным молодым человеком, с изюминкой внутри, со стальным стержнем и собственным оригинальным мнением на все, что происходило вокруг него. Марк рисовал как Гойя обнаженных женщин, причем его картины отличались сальвадоровским расположением тел. Это скорее было страстью, увлечением, но никак чем-то глобальным или серьезным. Хотя его картины с эстетической точки зрения были довольно таки привлекательными и радовали глаз, заставляя задуматься о сопоставимости внутреннего содержания с внешним проявлением.
Вообщем, все мы были молоды, наивны и открыты миру, вернее, нам казалось, что он для нас открыт. Причем, каждый со своими тараканами в голове.
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
