Повесть о встрече с макаком-резусом. На конкурс парадоксов
Как вы можете сравнивать мужчину с утюгом?
Утюг гладит, когда вам это нужно, а мужчина - когда это нужно ему.
Людмила Улицкая. Явление природы.
Бабке, ну, честное слово, скучать некогда с дедом. У него обнаружили уже год с тому биполярное расстройство – мания с депрессией в очередь стоят. Когда депрессивная стадия, сидит дед на печи, в угол таращится, а там в углу только и наблюдается, что ответственный мохнастенький паучок Евлампий. Дед ведет долгие беседы с Евлампием – о политике в Никарагуа, о Всемирном потопе, об озоновой дыре и, на закуску, о правильном образе жизни под руководством Елены Малышевой.
Евлампий, вообще-то, беседы не поддерживает, ему некогда, он сетку плетет на мошкару лесную. Не сетка, а загляденье, Евлампию не до Никарагуа, у него в лето – самый что ни на есть охотный сезон.
Но деду неважно, ему главное в депрессивной стадии – трибуна,
то бишь, он сам и слушатели, вот Евлампий слушателем и является.
Дед хает всех, больше всех лютует на неправильный никарагуанский политический режим.
Он возмущается, Евлампий плетет – и все в избе ладно и с толком.
А, вот когда манечка начинается, забывает дед и об Евлампии, и о Никарагуа, тогда ему охота, чтобы бабка начинала кулинарные изыски вытворять – к примеру, хочется ему колобков.
Дед, маленький, тощенький, скачет по хате и верещит, мол, пеки, бабка, колобок-то!
Бабка, той же комплекции, что и дед, сухонькая, махонькая, давай колобки в печь метать, а сноровка не та – один колобок развалился, другой не пропекся, несколько дней бабка промучалась, пока на четвертый день дедовой мании получился не колобок, а загляденье – румяный, поджаристый, глазками хлопает, чистый кулинарный шедевр.
Бабка умаялась, присела отдохнуть, а колобок на подоконнике лежит, да внимательно телевизор слушает – умнейшую передачу Геннадия Малахова о моче.
Все запомнил колобок – и что мочу надо пить по четным дням натощак, а по нечетным – вместо полдника.
А ежели вместо полдника не помогает и спина все равно прихватывает, то надобно делать физические упражнения - наклоняться 37 раз на север и 73 на юго-восток.
Колобок наклонился для пробы, да и не заметил, как скатился на дорогу, и дальше понесла его судьба, катится он и катится, что ж тут поделаешь, коли умные люди из телевизора говорят, как надо жить, а, главное, как надо жить с мочой и с проблемной спиной.
...Катился наш Колобок ( он нынче как бы главный герой, напишем его с заглавной буквы ), и встречались ему на пути разнообразные представители фауны южнорусской лесной полосы.
Все эти фаунные представители пытались Колобка – научным языком – приголубить, а сказать по-простецки, элементарно сожрать.
Но Колобок – он и в Африке не дурак, а в нашей истории, так и особенно.
Поэтому, не напрягаясь уж так особо, укатился наш Колобок и от Зайца, и от Медведя, и от Волка и даже от неизвестно откуда взявшихся в нашем лесу Камышового Кота и Макака – резуса.
Был Колобок собой доволен, местами даже горд, пока не вышла на лесную тропку на встречу с ним Лиса Патрикеевна.
Вот про эту героиню сказать нужно отдельно, ибо дама она была непростая, образованная, и знала она ДВЕ ВЕЛИКИЕ женские мудрости - что белое и облегающее нельзя носить в критические дни и что лучшие друзья девушек – это бриллианты, а также давали ей как-то на одну ночь прочитать книгу Маргариты Королевой * Легкий путь к стройности. С ней худеют звезды*.
И было в этой волшебной книге указано, что после 18 жрать нельзя, ну, никак, а встреча наших героев состоялась в 18.07.
Лиса тогда и говорит Колобку, мол, пошли ко мне в гости, расскажу и покажу тебе, где живу и как .
Колобок наотрез отказывается, а Лиса, чаровница эдакая, добавляет, что у нее имеются в записи все двести восемьдесят три передачи Геннадия Малахова – на видеокассетах.
Откуда она узнала о тайных пристрастиях Колобка, не ведаю, ибо это же сказка, а не документальный очерк – Их разыскивает милиция.
Но на Колобка эта малаховская информация произвела просто ничем не сглаживаемое впечатление, он за Малахова покатился бы и в Норильск, и в Еврейскую автономную область, а не только к Лисе в дом.
...Так вот все и случилось – Колобок себе поживает у Патрикеевны, в ус не дует, а ей то недосуг его съесть, то у нее особый разгрузочный день, то она на калланетик ушла.
Короче, так три недели и миновало.
По лесу, таким образом, слухи пошли – мол, красотка Лиса завела себе пришлого мужика, рыжего, как и сама, наглого, видать - никто толком его не успел разглядеть.
Лиса ходит важная, метет лесные тропы сарафаном – брешет, что от Кардена.
Но и ей паблисити - то не по боку, тоже какой-то совет необходим.
И обратилась Лиса к приятельнице своей Сове – та навроде бы тоже не дура - помнит, что в космос летали Белка и Стрелка, слышала в записи Дениса Мацуева и знает, кто такой Луис Корвалан.
Лиса как присела на пень с ней потолковать, так и наговориться не может, все рассказывает Сове, что Колобок – парень молчаливый, ничего не ест по сказочным законам, да и не пьет – потому как не пробовал и не тянет.
Включишь ему утром, - Лиса продолжает, - Малахова, так он и будет сидеть вкопанным, а потом, бывает, вскакивает и катается по избе – мочу ищет, а найдет, и сразу успокаивается.
Добрый, потому что не дерется, порядочный, ибо в разведку с ним сходить еще не успела.
В общем, как бы и можно было б с ним жить, но...тут Лиса мнется, мнется...
Потом решается : * По мужскому делу он не очень-то, подруга моя дорогая. А точнее, вообще, никак*.
Сова – строгая, у нее даже пенсне есть, правда, без стекол.
Она начинает Лису урезонивать, говорит ей серьезные вещи: * А у кого с этим делом порядок вообще?
Медведь 8 месяцев спит, а потом по лесу бегает, жирок наращивает, Волк пьющий, Волчица рассказывала, еле ноги приносит, и сразу - дрыхнуть, не дозваться.
А у Курицы Петух так и шастает по бабам, зато к ней месяцами не приближается.
Так что, - резюмирует Сова - все страдают, и ты от народа не отбивайся*.
Согласилась Лиса, послушалась Сову, да и вышла за Колобка замуж.
Им даже через два месяца Лев букет ромашек выслал как образцовой семье.
Только Лиса тот букет выбросила, у нее на ромашки, как выяснилось, аллергия наблюдается с самого детства...
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
