«Это когда-нибудь должно закончиться. Все когда-то заканчивается. Не бывает такого в природе, чтобы изо дня в день было только плохо.
Если есть входы, где-то существуют и выходы. Только входная дверь всегда с подсветкой, а поиски выхода - в темноте, на ощупь. То ли электричества нет, то ли электрик пьяный, то ли выключатель сломался, или он вообще – с другой стороны, за дверью. При последнем варианте шансов на успех совсем мало, но они все равно есть. Опять же, где-то - неизвестно где, неизвестно когда, непонятно как…
Верить хочется. И верится, и ждётся. Живёшь этой непонятной даже для себя верой, тешишься надеждой на честность, которая иногда ломаного гроша не стоит. А, видя, что и порядочность стала понятием относительным, понимаешь хрупкость и неустойчивость равновесия. Оно, словно маятник. Там убудет - здесь прибудет. Где-то разрушится - в другом месте построится. Разорвётся – склеится, умрёт - родится...
Но ведь бывают, например, демографические взрывы. И что же – это не есть хорошо? Скорее означает, что, если в одном районе произошло перенаселение из-за высокой рождаемости, значит, в другом уголке планеты обязательно должна начаться какая-нибудь эпидемия, мор или война, уносящие тысячи жизней ради этого самого равновесия. Так?
Известное дело - любой собеседник будет аргументировать: «Ничего не бывает случайно, все происходит по Законам вселенной, все закономерно и подвластно логике. Естественно, не женской, а научно-обоснованной». Сотни примеров приведут для убедительности. Да я давно согласна. Лишь возражу по последнему пункту. Только ли не женской? Чем она так плоха – женская, почему раздражает мужчин, небрежно, а чаще насмешливо, произносящих это словосочетание – «женская логика». Да и примеров не надо. Своей жизнью сыта. Чужими жизнями наелась. До комка в горле, до рвотного рефлекса. Сколько уже было «в последний раз»? А впрочем, и «в первый» тоже…
Заколдованный круг без права выбраться из него.
Мышеловка без сыра.
Болото без единой кочки.
Без шансов.
Без выходов.
Без света.
Без…
Чёрт побери! И без отопления что ли? Надо бы накрыться еще одним одеялом. Или в ЖЭК позвонить? Поругаться, разрядиться в незнакомого диспетчера автоматной очередью брани и успокоиться. Только тёток этих жалко, на них все сейчас наезжают, а они при чём? Сантехника ведь к телефону не подзовут, он всегда – «на аварии». Хорошая отмаза…
Господи, как холодно… В темноте еще холоднее. Но свет включить не то чтобы лень – просто не хочется яркого света, а свечи дома никогда не держала. Сейчас мерцающий во тьме огонек не помешал бы…»
Галя нехотя высунула руку из-под одеяла, нащупала шнурок ночника и резко его дернула, отчего бра зазвенело подвесками и повернулось на 45 градусов, осветив стоящий на полке горшок с цветком, название которого женщина забыла. По потолку поползли змееобразные тени от растения.
«Какой он белый. Словно насмешка над моей жизнью. Потолок должен быть черным – так вернее. Или хотя бы полосатым».
Минут двадцать Галина лежала, равнодушно пялясь в пространство перед собой, потом, точно что-то вспомнив, вдруг резко встала, суетливо заправила постель, притащила из «тёщиной комнаты» целлофан и накрыла им своё ложе. Полчаса ушло на поиски краски, которой осталось больше половины трехлитровой банки (она точно помнила) от покраски весной общественного чугунного забора во дворе дома, валика, и уже через пару часов потолок зловеще сиял черным глянцем. Обессиленная женщина укуталась в одеяло-кокон, и снова замерла в постели, устремив взгляд теперь уже в черное поле над головой. Успокоения не наступило, как и облегчения. Усталость и раздражение нагнетали еще более мрачные мысли.
«Вчера себя в зеркале не узнала – щёки ввалились, нос заострился, под глазами синеватые мешки. Десять лет плюс. Еще пара недель – еще десять лет плюс. А через месяц – дряхлая старушенция, которую не узнает даже собственный кот - никому не нужная, никому не интересная.
Такую себя не смогу уважать никогда. Потому знаю только один выход, но тело с разумом никак не договорятся.
Чья возьмёт?
Хотя… Мне уже всё равно. Надоело ходить в потемках. Безразлично и совершенно не обидно за себя.
Обидно за детей. Они-то при чем?
Вот именно. В этой жизни каждый сам за себя. И только таким дурам, как я, выпадает великая честь, утверждают гадалки-всезнайки, быть талисманом других. Жизнь-труд в настоящем за жизнь-грех в прошлом. Жизнь за себя и за того парня. Ты – талисман, парень – его владелец. Он живет в свое удовольствие, зная, что есть оберег, грешит направо и налево, нисколько не сомневаясь – амулет спасет. В следующем воплощении наоборот? Получается, что именно так.
Опять попадаем в равновесие – теперь уже в равновесие между жизнями.
Да не хочу я быть защитой какому-то парню. Тем более что парень – иждивенец и трус, прилипала, аппендицит, ненужный нарост на чужом теле, инородное существо. Родителей буду защищать, детей стану оберегать, а жить надеждой, что где-то, когда-то, в эфемерном будущем парень, ежедневно отравляющий мои будни сейчас, а праздники превращающий в траур, станет моей опорой и защитой – нет уж, увольте. Кроме того, еще не доказано, что жизнь после жизни существует. Так что, парень, живи сам, как хочешь, а я буду жить только за себя. И пусть нарушу это самое природное равновесие, зато оно будет в моей душе, и я проведу остаток своих дней в благостной тишине, радуясь собственным успехам, наслаждаясь счастьем детей, внуков. А если есть та самая жизнь после жизни, вот в ней потом и разберемся, кто прав, а кто виноват.
Слышишь, парень, я больше не буду тебя оберегать! Ты ведь даже не просишь об этом, ты даже не догадаешься произнести слово «прошу», потому что не знаешь его, никогда не знал и вряд ли узнаешь.
Все, что я сейчас делаю, и буду делать – это только во имя любви к детям и родителям. И никаких поблажек тебе, парень. Слышишь? А не слышишь, так это опять же – твои проблемы. А я все решила для себя. Окончательно и бесповоротно».
Рано утром соседка из квартиры напротив, вышедшая на прогулку с собакой, застыла в изумлении, наблюдая с улицы за тем, как Галина, балансируя на стремянке, с остервенением скоблит потолок, непонятно каким образом ставший за одну ночь черным.
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
