Расстались молча. Без суеты и лишних эмоций. Чемодан ему в зубы и вперед с песней. Зачем нервничать, когда все уже случилось?
Спокойно закрыв за бывшим мужем дверь, я вздохнула с облегчением и глянула в зеркало: пятна от пальцев, надо протереть. Пошла в ванную за тряпкой. Там бросились в глаза его носки, скрученные в пухлый черный комок. Задумалась: сначала постирать, а потом выбросить? Или выбросить сразу?
От размышлений отвлек странный стук. Нет, не стук, а скорее мелкий треск. Что это может быть?! Пошла на звук. В туалете под журналами вибрирует его мобильник! Так вот где он его прятал, чтобы с этой тварью перестукиваться смсками!!! Не удержалась, полюбопытствовала. Звонит какой-то Сергей из автосервиса. «Ладно, Серега, посиди пока тихо», - даю Сереже отставку. Потрошу телефон «предателя родины». А сообщений сколько! Палец-то не отвалился набирать, а?
Читаю эту гадость. Ничего подозрительного. Муть какая-то. Весь компромат уже съеден или спущен в канализацию по всем правилам шпионской подготовки. Да и что тут подозревать, все было сразу очевидно. Нормальный мужик не будет ни с того ни с сего каждый день бриться, душиться, выбирать рубашку по сорок минут, начищать ботинки и требовать новый галстук. Я сразу все поняла. Мгновенно! А вчера выследила этого мачо недоделанного в тренажерном зале. Тут и лопнула вся моя толерантность, тут и наступил полнейший апокалипсис, пришлось прямо там расставить точки над его бессовестными "i". Ладно б еще честно как мужик признался, каялся, прощения просил, на коленях бы ползал. Так нет же! Продолжал накручивать вранье про "стремление вектора жизни к самосовершенствованию и прочую ересь". Знаем, куда ваши вектора смотрят, подруги рассказывали. Оторвать бы их совсем, вектора эти вечно стремящиеся.
Стало грустно. Пошла мыть посуду. Пока мыла, вспомнила, что на антресолях осталась уйма Диминых вещей. И куда же он теперь, интересно? К Семенову в однушку на драную раскладушку? Хотя нет, Семенов женился вроде. Вряд ли к Семенову. Тогда к маме в Чехов? Нет, она ему весь мозг съест. Лучше уж на вокзале бомжевать.
Беспокоюсь? С чего бы? Ясное дело, его давно ждут чьи-то нежные объятия. И вектор самосовершенствования давно стремится куда надо. Прямо к этой своей эсэмэсочнице и поехал.
Стемнело. Пью на кухне кофе. Наслаждаюсь мыслью, что сегодня посплю, наконец, с открытым балконом и почитаю не до часу, а до трех. А завтра поеду к Лильке. Поболтаем, в кино сгоняем, по Арбату прогуляемся. И никто не будет доставать идиотскими вопросами: ты с кем и когда ты будешь?
Глянула во двор. Единственный фонарь из последних тусклых электросил освещает на детской площадке кусок сломанной карусели. На нем кто-то сидит и курит. Жалкий такой, сгорбленный, мачо недоделанный, как и мой бывший. И что же вам не хватает-то, стервецы? И обстирываем вас, и кормим, и причесочку для вас стараемся сделать модную, и туфельки на каблучках, и халатик запахиваем, чтоб вырез поглубже… И все вам не то.
«Мачо» повернулся и посмотрел прямо на меня. Да это же Димчик! Солнце мое! Так никуда и не ушел, сидишь куришь? Сердце предательски екнуло. Сколько он в качалку ходил, недели две? Похорошел, подтянулся, возмужал... И галстуки ему вообще-то идут, молодят даже.
Отвернулась. Побродила бессмысленно по квартире. В углу спальни попались Димкины электронные весы. Он на весе помешался, калории подсчитывал. Какой же бес в ребре покоя ему не давал?!
Встала на весы. Не поверила глазам своим. Не может быть! Пошла к зеркалу. Вытертый до идеального блеска наглый овал вступил в заговор с весами. Они все против меня!
Забравшись с головой под одеяло, я снова попыталась радоваться свободе. Но в голову вкрадывались воспоминания. Однажды ночью мы с Димкой гуляли по крыше собственного дома, чтобы разглядеть затмение в бинокль! А потом целовались. Димка всегда чувствовал, как меня целовать, чтобы проснулась чертовщинка! А когда я сердилась, Димка улыбался и нежно так говорил: «Пантерка моя дикая».
Обожглась о странную мысль: «Что же мы делаем!»
Вскакиваю и бегу к окну. Димка ушел! К маме? К Семенову? Или к ней, к той самой? Хотя он говорил, что никого нет, что я все выдумала. Но ведь все очевидно, и нечего из меня делать дуру. Все мужики…
Внезапно меня охватила паника. Ужас оттого, что Димка больше никогда не разбросает по дому носки, не попросит чаю, не обнимет. И постель больше никогда не будет пахнуть им. В диком безумии хватаюсь за телефонную трубку и набираю Димку. Треск в туалете! Черт, забыла, что телефон здесь… Распахиваю окно и кричу в темноту: «Димааааааа!» Тишина в ответ. Ни одного шороха.
Падаю на постель.
Балкон открыт настежь, книжка валяется возле кровати, часы показывают три. Ну почему так хочется сдохнуть?
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
