Предупреждение. В контексте текста
использованы буквы "Х", "У", "Й",
в указанной последовательности,
что некоторыми читателями может
быть интерпретировано, как мат.
Прочий мат завуалирован точечками.
до очередных &quo
С ночи по всем телеканалам транслируют одно и то же. По всем телеканалам: на темно-синем фоне большие белые буквы на весь экран: «Х У Й». Статичная заставка. И негромкий звук за кадром: словно бы гудит электрический трансформатор: не навязчивым, но зловещим фоном.
По проводному радио тот же звук, в эфире на всех волнах вместо вещания радиостанций лишь треск и шумы.
Люди в панике: такого раньше не бывало: это ведь даже не балет «Лебединое озеро»: это похоже, действительно, то самое мистическое «Х…. знает что», о чем многие так много и часто говорили, не задумываясь. И вот оно – его воплощение.
Но не все зависят от телерадиовещания. Есть люди, кто игнорирует средства массовой инсинуации. Один из таких людей: на приеме в медицинском кабинете: слышит вопрос:
- У вас раньше бывали такие выделения?
- Нет! Ничего подобного раньше не случалось.
- И как давно это началось?
- Вчера утром, доктор. Вчера утром.
Ему бы, как говорится, их проблемы, а им бы - его, а наши слова – да богу в уши, но у каждого ноша не по себе, так уж устроили им мир, так что вот оно всё, как есть, как есть.
И заботы у каждого свои, на первый взгляд, а на самом деле нет их вовсе.
По телефону:
- А к нам вчера в гости Таня приходила, она теперь в разводе.
- А чего она ко мне не пришла?
- Но она же тебе не нравиться и никогда не нравилась.
- А пусть она мне глаза завяжет. Да, точно, пусть свяжет меня и завяжет глаза. Вдруг получится развлечься.
Глупый смех, как будто шутке. Сегодня появилась похотливо-вальяжная потребность поиграть в BDSM: исключительно наружная потребность: внутренних давно нет никаких.
Я то знаю, что я в белом, весь, а все остальные, как хотят. Но и о душе подумать не плохо бы. Но х… его знает, как это делать? Как, и чтоб правильно. Гонялся сегодня на спорт-режиме полчаса в сумерках по аллеям кладбища. Один там был. Только свет фар отражается в шлифованных гранитных плитах. Прикольно. О душе не думал. Зима пришла, а я на летней резине, но пох…й: на аллеях асфальт новый, а снег еще не выпал. Раздолье: пешеходов нет, трафика нет. Все ж лучше, чем там снаружи за оградой тупо в пробках стоять.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
