Последние 150 лет (или больше) все кругом только и рассуждают о тараканах. Пишут о них, говорят, рисуют, разводят... Что только с ними не делают...! Но таракан таракану - рознь. Существует несколько их разновидностей. Так что давайте не будем их смешивать в одну кучу (стадо). Тем более, что в природе их виды появлялись по-очереди.
Первый вид - биологический. Зародился чуть ли не миллионы лет назад. Это тот самый таракан - реальный, с ногами, с руками, с головой на плечах, о котором нам поведал Гоголь (помните: "тараканы, как чернослив, выглядывали из всех углов"), Клапка Джером (у него в романе "Как мы писали роман" есть целая глава, посвящённая таракану и как с ним бороться), о котором нам частенько сообщает газетная реклама (опять таки о способах борьбы с ним) и которого мы все иногда видели в детстве в углах кухни.
Второй вид, появившийся значительно позднее - художественный. Литературно-музыкально-мультипликационный. Усатый Тараканище Чуковского, положенный на музыку Чайковского; его собрат (вернее, сестра), о которой тонким и нежным голосом пела Т.Васильева в фильме "Здравствуйте, я ваша тётя!" ("А Кукарача, а Кукарача!") и т.д.
Третий вид, самый распространённый, появившийся сравнительно недавно - в конце 20-го века, и с тех пор увеличивающий бешеными темпами свою популяцию - головной. Этот вид, несмотря на популярность, остаётся самым неизученным. Голова - дело тёмное, как сказал доктор в исполнении Л.Броневого в фильме "Формула любви". Тараканы в голове есть практически у всех, судя по тому, сколько о них пишут и говорят в печати и социальных сетях. Как они выглядят, никто достоверно не знает - никому ещё не удалось извлечь таракана из своей головы или головы соседа или пациента и как следует рассмотреть. Поэтому априори считается, что он выглядит точь-в-точь, как его старший брат, биологический таракан. Немного варьируются его размер, цвет (от светло-коричневого до чёрного), плотность и глянцевость спинки, хитрость и наглость. Также, судя по поведению их хозяев, варьируется поведение самих тараканов, а также их одежда. У некоторых (по ничем не подкреплённым сведениям), головные тараканы одеты в тапочки (об остальных предметах одежды, а также аксессуарах обычно не упоминают) и ходят строем. Или тихо сидят по углам (головы). Тут возникает нездоровое любопытство на тему "сколько углов у головы". У некоторых они бегают дикими ордами, с вытаращенными глазами и размахивающими руками. Они выкрикивают какие-то лозунги, и, видимо, ищут угол для пристанища. Ничего не могу сказать по поводу возможности обмена тараканами. Но то, что головные тараканы обычно имеют активную социальную позицию, доказывает тот факт, что некоторые люди сообщают об имеющихся драках между их тараканами и тараканами соседа/ партнёра/ супруга(и); также довольно часто (в социальных сетях) сообщают о факте дружбы между тараканами из разных голов.
Думаю, что существует некая тонкая связь между первым (биологическим) и третьим (головным) видами. Когда человеку живётся хорошо и сытно, у него в доме всего вдоволь, биологическим тараканам есть, что пожевать (тут возникает резонный вопрос - а есть ли у таракана зубы? и существует ли у него смена молочных зубов на коренные?), то и тараканы у него в углах кухни вполне могут водиться в больших количествах, а также приводить в гости друзей и знакомых (как писал всё тот же Джером). При этом головных тараканов у него нет совсем, либо присутствуют в незначительном количестве и к тому же в зачаточном состоянии. Когда же человеку тоскливо, голодно, неуютно, и его дом не является "полной чашей", то и тараканам (с их-то здоровым аппетитом и любовью к подвижным играм) в его доме делать нечего. Именно в таких условиях головные тараканы начинают развиваться и размножаться.
Таким образом, связь между биологическим видом (который в углах кухни) и головным видом (который в голове), можно выразить таким слоганом: "Во главе угла всегда ест(ь) таракан".
Формат заметки не позволяет мне размышлять на эту тему дальше. К тому же, очень есть хочется, как подсказывает мне некий тоненький и нахальный голосок внутри. Да и со стороны кухни доносится нетерпеливый топот маленьких лапок.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
