из цикла "месяц верасень спрэс атручаны рэчаіснасьцю"
Уха из дождевых червей в зимнюю пору
Мои глубокие размышления, мои поиски сущности подлинной любви, и, наконец, моя необыкновенная страсть приводят меня на берег болота, преисполненный возвышенной печалью и каким-то невыразимым, своим особенным, неизъяснимым унынием, зачастую и в зимнюю пору. Случается, и это немудрено, что вода в болоте замерзает. И хотя это предательский лед для отважившегося воспользоваться им с тем, чтобы рискнуть пройти по болоту, но здесь у берега, он, этот лед, тем не менее, препятствует мне в попытках набрать болотной воды. ВсякЫй раз, убедившись, что толща льда достаточно велика, что он вполне прочен и все попытки мои тщетны, я поступаю следующим образом. Нет, конечно же, любой мало-мальски пытливый ум найдет оптимальное и простое решение в этой ситуации – попросту насобирать снега, растопить его в моем котелке, вот тебе и вода! Но не так все просто. Увы.
Если бы дело касалось простого получения воды, то именно таким нехитрым образом я бы и поступил. Однако, приготовление ухи на берегу болота является своеобразным ритуалом для меня. Это, если угодно, нечто сродни чайной церемонии и прочих процедур, что основаны на давних традициях и неукоснительном соблюдении заведенного порядка.
Все необходимое я приношу с собой. А также в себе. Я раскладываю огонь в привычном месте из захваченных из сарая сухих дровишек. Дождевые черви, предусмотрительно собранные мною в теплую пору года и тщательно высушенные не под прямыми солнечными лучами, а в тени специального навеса, дабы сохранить свои свойства, конечно же при мне. Они заботливо завернуты в льняную тряпицу.
Затем я шумно мочусь в котелок. Заблаговременно, подготавливаясь к походу на берег болота, я выпиваю немалое количество жидкости, чтобы мой котелок был полон. Далее мой ритуал абсолютно прост. Горсть засушенных дождевых червей я бросаю в котелок, не дожидаясь начала кипения.
По крайней мере, я не называю это зимней рыбалкой, хотя и мог бы. И уж тем более, не завожу речь о таком спорном виде самолечения, как уринотерапия. В этом моя безграничная вежливость и проявление терпимости и обходительности. К сожалению, здесь, в этот час, это некому оценить.
Когда уха готова, я начинаю есть ее. Ртом. Дую, что есть силы на обжигающую жидкость. Стараюсь выпить как можно больше, задержав дыхание. Ибо уха из дождевых червей, сваренная в собственной моче, редкостная гадость скажу я вам. Поэтому тот час же у меня начинается обратный процесс. Мой желудок решительно отторгает отвратительное варево. Оно столь отвратительно, что мне даже не требуется помогать своему организму, засовывая два пальца глубоко в горло. Как бы я не старался, резкие зловонные испарения неумолимо достигают моего обоняния.
Мое тело сотрясает безудержная рвота. Выблевываю уху назад в каску-котелок. Блевота с плеском ударяет в немецкую каску, разлетаются брызги. Я принуждаю себя неимоверным усилием сделать новые глотки. С этой целью я закалил свою волю. Обычно мне удается несколько раз повторить это, пока приступы обильной рвоты не изнурят мое тело совершенно. Это мой катарсис. Сознание становится необычайно чистым и прояснившимся всякЫй раз после этой процедуры на берегу болота.
С отвращением выплескиваю в болото на лед из котелка смесь блевоты и ухи из дождевых червей. Ухожу с берега болота.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
