Если ты не хочешь, чтобы тебя забыли, как только ты умрешь и сгниешь, пиши достойные книги или совершай поступки, достойные того, чтобы о них писали в книгах
Оптимист верит, что мы живём в лучшем из миров. Пессимист боится, что так оно и есть.
Развитая МЕРФОЛОГИЯ
Главный парадокс
... песок, пустыня, скрипящие, скрежещущие летательные бочки, избушки из чугуна с ухающими крутилками на маковке и ручные ревуны у приплясывающих оборванцев-интеллигентов в развёрстой груди убитого великана с железною маской на лице.
Пустыня в разверстой груди великана, где торчат из песка то там, то здесь изысканно-уродливые камни или бронзовые колонки с дурацки вывернутыми ручками, или же ржавые и плоские ангары зарылись в тугой песок – и в ангарах этих может поместиться целый ночной город с ухающими толпами в бездне своей. Пустыня, по которой велено пройти обычному мужику, скептику и умельцу, замотанному доброжелателю жизни... Пустыня, по которой велено сопровождать его в мучительном этом подвиге некоему ангелу в человеческом облике, простодушному хранителю чести, ребёнку, наделённому мудростью и беспомощностью.
И, стало быть, это уже был ад, и шла по аду без тени и воды, шагала, выбивая струйки песка, по огибающей математических моделей барханов душа убитого красноармейца Сухова, белоснежно-белая душа в обмотках и гимнастёрке, и привычным прищуром глядела вперёд. Ад – это неисполнимая мечта о рае, о колодце и дубовой бадейке, о речке с притопленным брёвнышком. Ад – это пустыня, где волею верховно-играющих неистребимая эта душа опять обретёт ангела, откопает угрюмого дикаря с глазами священного животного и в который уже раз встретит Сатану, сначала лёгкого, интеллигентного и растерянного, сначала своего и надёжного. А потом уже увидит она среди слепых и маленьких домиков (внутри одного из которых может запросто поместиться целая ночная империя – Российская, например!), среди сощурившихся развалин древних храмов, омываемых пустыней, и липких нефтяных бочек - Сатану настоящего, в толпе равнодушных своих служителей, Воланда с короткой улыбкой и почти доброжелательным равнодушием к сущему здесь, спокойного в ненависти своей и безумии своём Воланда, настоящего, потного, с бородкой-скобочкой у маленького рта и мощным лбом над узкою мускулатурою бровей. И будет награждена душа эта, весёлый этот и навеки проклятый мужик, вереницей узких чёрных подобий человеческих, хлопотливых силуэтов с чёрною ночью вместо лиц – надо, товарищ, ступай, спасай, веди!.. И ангел-хранитель отодвинется за стены глинобитных конюшен - стреляй выворачивайся, падая, уничтожай человечков-бесов. А тут тебе ещё и Лейла с Менджнуном, чтобы больнее было, в жутком и настоящем контексте, в полной наивности своей, задравшей подол, – задушат же! И задушил Сатана. Ничего страшнее не доводилось мне видеть убийства того короткого – хрип, и всё!
Да победит, конечно, и в этот раз Сатану умелец, проклятый мужик, бессмертная душа, – победит, умерев четырежды! Не бывает в аду КАК БУДТО, не пробьётся один сквозь толпу, кучею бьют и, добив, умерщвляют медленно одного, белого, и тот снова оживает, и проталкивается сквозь нефтяную наволочь, и воет женщина у призрака моря, пустынного моря... был там катер - и нет его, и нету ещё одного ангела, толстяка на ненастоящих ногах, доброго дурака, последней надежды.
Победит душа красноармейца, БЕЛОГО КРАСНОАРМЕЙЦА, Сатану, вгонит его остроклювым профилем в жирную лужу графического шедевра, зная, конечно, уже, что Сатана бессмертен, что встанет Сатана, усмехаясь маленьким квадратным оскалом - что делать?.. пусть!.. И пойдёт дальше, велено ведь! Ад – это бесконечная пустыня. Но только тогда, когда по ней идёт человек. Потому что пустыня эта шуршит песком своим внутри железного храма, мёртвого и разверстого – ну-ка, найдите выход!
Хотя понятно, что и храм этот - внутри, и бесконечный ад спрятан в глазах замотанного прораба, не знающего номера своей галактики, и не могущего выкинуть в небытиё двух скоморохов-оборванцев, пожилых отражений в составных зеркалах Лабиринта, изуродованных подобий всех мужиков его огромной, как мир, конторы. Может быть, за упрямство только и дано ему встретиться с ангелом-хранителем своим в следующей, настоящей, жизни. Может быть, за доброту и задёрганность. Может быть, может быть... Сколько печали накоплено в культуре российской, сколько никому не нужной печали! Да прибавьте грузинскую печаль! Да умение вызывать Сатану и драться с ним бесконечно и, возможно, бессмысленно! Вы запомните, очень прошу – запомните, то, что только грузин сумел СЫГРАТЬ Сатану! Теперь это умение – навеки.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
