Я не знаю, что от этого лета останется со мной в воспоминаниях навсегда. Я не узнаю этого наперед.
Вот, 12 июня, десять лет назад: мне 20 лет, 6 утра. Я и Катя с какой-то компанией, от которой не сохранилось ничего, - ни имен, ни лиц. Сидим на ступеньках закрытого клуба и горланим песню, нагло перевирая слова. Это была какая-то популярная тогда песня, а какая – кто же упомнит… Но я отчетливо помню то небо, тот теплый утренний воздух, ту жару, которая воцарилась тем летом сразу и, казалось, навсегда; что до того, как оказаться там, у ступенек клуба, мы были внутри, но что там происходило?... До клуба у меня было неудачное свидание, а с кем – не помню.
Память жестоко шутит с нами, оставляя то, что как будто совсем не важно. Все эти неважности с годами сплетаются, слипаются, вступают в реакцию брожения. Каждый человек получает свой нектар от Мнемозины. У кого-то он прозрачный, как слеза, и горький, как водка, у кого-то терпкий, как коньяк... Наверняка где-то живут люди, чьи воспоминания – это глоток чистой родниковой воды, но они, видимо, настолько далеко, что и жизни не хватит их отыскать, чтобы посмотреть в глаза и спросить: как вы так живете?
Мы спустились со ступенек, нашли еще непроснувшийся двор, в нём скамейки, и то, что их окружало – неказистые городские ивушки, чахлые дубки. Там еще пряталась темнота, она была похожа на грязные валуны снега в марте, когда все неизбежно истаивает. Пространство вокруг стремительно менялось, свет начинал сочиться из щелей скамеек, из окон, в которых отражалось пробуждающееся небо, из наших глаз. Я не помню ничего детально, но сейчас мне кажется, что тогда наступил миг безграничного счастья, тот свет наполнил каждую клетку моего тела и всё вокруг. Я не воспринимал ничего отдельно от себя в тот момент. Я растворился в самом настоящем счастье: главную партию выводило мое сердце, а сбивчивое дыхание вторило, не успевая ни за чем на свете, глотая свет, отчаянно барахтаясь в неведомой доселе глубине чувств.
Так все и было…
"На небо Орион влезает боком,
Закидывает ногу за ограду
Из гор и, подтянувшись на руках,
Глазеет, как я мучусь подле фермы,
Как бьюсь над тем, что сделать было б надо
При свете дня, что надо бы закончить
До заморозков. А холодный ветер
Швыряет волглую пригоршню листьев
На мой курящийся фонарь, смеясь
Над тем, как я веду свое хозяйство,
Над тем, что Орион меня настиг.
Скажите, разве человек не стоит
Того, чтобы природа с ним считалась?"
Так Брэд Мак-Лафлин безрассудно путал
Побасенки о звездах и хозяйство.
И вот он, разорившись до конца,
Спалил свой дом и, получив страховку,
Всю сумму заплатил за телескоп:
Он с самых детских лет мечтал побольше
Узнать о нашем месте во Вселенной.
"К чему тебе зловредная труба?" -
Я спрашивал задолго до покупки.
"Не говори так. Разве есть на свете
Хоть что-нибудь безвредней телескопа
В том смысле, что уж он-то быть не может
Орудием убийства? - отвечал он. -
Я ферму сбуду и куплю его".
А ферма-то была клочок земли,
Заваленный камнями. В том краю
Хозяева на фермах не менялись.
И дабы попусту не тратить годы
На то, чтоб покупателя найти,
Он сжег свой дом и, получив страховку,
Всю сумму выложил за телескоп.
Я слышал, он все время рассуждал:
"Мы ведь живем на свете, чтобы видеть,
И телескоп придуман для того,
Чтоб видеть далеко. В любой дыре
Хоть кто-то должен разбираться в звездах.
Пусть в Литлтоне это буду я".
Не диво, что, неся такую ересь,
Он вдруг решился и спалил свой дом.
Весь городок недобро ухмылялся:
"Пусть знает, что напал не на таковских!
Мы завтра на тебя найдем управу!"
Назавтра же мы стали размышлять,
Что ежели за всякую вину
Мы вдруг начнем друг с другом расправляться,
То не оставим ни души в округе.
Живя с людьми, умей прощать грехи.
Наш вор, тот, кто всегда у нас крадет,
Свободно ходит вместе с нами в церковь.
А что исчезнет - мы идем к нему,
И он нам тотчас возвращает все,
Что не успел проесть, сносить, продать.
И Брэда из-за телескопа нам
Не стоит допекать. Он не малыш,
Чтоб получать игрушки к рождеству -
Так вот он раздобыл себе игрушку,
В младенца столь нелепо обратись.
И как же он престранно напроказил!
Конечно, кое-кто жалел о доме,
Добротном старом деревянном доме.
Но сам-то дом не ощущает боли,
А коли ощущает - так пускай:
Он будет жертвой, старомодной жертвой,
Что взял огонь, а не аукцион!
Вот так единым махом (чиркнув спичкой)
Избавившись от дома и от фермы,
Брэд поступил на станцию кассиром,
Где если он не продавал билеты,
То пекся не о злаках, но о звездах
И зажигал ночами на путях
Зеленые и красные светила.
Еще бы - он же заплатил шесть сотен!
На новом месте времени хватало.
Он часто приглашал меня к себе
Полюбоваться в медную трубу
На то, как на другом ее конце
Подрагивает светлая звезда.
Я помню ночь: по небу мчались тучи,
Снежинки таяли, смерзаясь в льдинки,
И, снова тая, становились грязью.
А мы, нацелив в небо телескоп,
Расставив ноги, как его тренога,
Свои раздумья к звездам устремили.
Так мы с ним просидели до рассвета
И находили лучшие слова
Для выраженья лучших в жизни мыслей.
Тот телескоп прозвали Звездоколом
За то, что каждую звезду колол
На две, на три звезды - как шарик ртути,
Лежащий на ладони, можно пальцем
Разбить на два-три шарика поменьше.
Таков был Звездокол, и колка звезд,
Наверное, приносит людям пользу,
Хотя и меньшую, чем колка дров.
А мы смотрели и гадали: где мы?
Узнали ли мы лучше наше место?
И как соотнести ночное небо
И человека с тусклым фонарем?
И чем отлична эта ночь от прочих?
Перевод А. Сергеева
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
