- Да не пчелы это нефига! Пчелы другие, я в книжке видел.
- А у нас все говорят, что это пчелы. А то, что на картинках в книжках безбожники рисуют - просто мухи, полосками раскаршенные.
В другой раз мы бы с Юркой, поспорив, подрались. Но сейчас стоит такая жара, что ни спорить, ни драться не охота. Да и не за тем мы сюда забрались.
На другом конце пасеки хлопнула дверь сторожки. Уносить ноги было уже поздно. Все равно Макарыч явно наблюдал за нами все это время в морской бинокль, что привез с собой демобилизовавшись после службы на флоте. Даже успей мы убежать, даже увернись от заряда соли выпущенного вслед по нашим тощим задницам, старый морской волк нашел бы нас в деревне. Ведь все знали, чьи мы внуки.
Запыхавшийся дедушка Макарыч, подбежав, зло замахнулся прикладом ружья.
- Ох, срамники! Ишь, что удумали!
Жест не был пустой угрозой. Тотчас же старик нанес удар прикладом, разбив прозрачную стенку террариума.
Отбросив ружье в сторону, он проворно схватил Юрку за загривок, и, как нашкодившего щенка, стал тыкать лицом в террариум, оцарапывая его нос и щеки об осколки битого стекла.
- На! На! Смотри! Сблизи рассаматривай!
Юрка заревел, зашмыгал носом.
- А ты стой, сучонок! Стой и смотри! - обратился ко мне дедушка Макарыч,- Этого вы хотели? Этого!
Скорпион на дне террариума, угрожающе подняв хвост с жалом, направился к лицу моего друга.
В следующий миг мы оба кричали. Я от страха, а Юрка от боли. Скорпион вонзил свое жало в глазное яблоко несчастного мальчика.
Впоследствии, спустя годы, мне все еще было стыдно за этот случай. Ведь это я подбил товарища залезть на пасеку к дедушке Макарычу. Я то знал, что он больной на всю голову, а Юрка нет. А еще я знал, что меня Макарыч ни за что не тронет. Потому что у нас был общий секрет.
Когда я приезжал на лето к бабушке, старик любил сам частенько зазвать меня на свою пасеку, просил стать под его любимой грушей, спустить штаны ниже колен и мочиться. Не прячась, так чтобы он видел это. В свой бинокль. Из окна сторожки.
Когда он, наглядевшись в бинокль, как я мочусь, возвращался к груше, то всегда угощал меня за это полными пригоршнями свежей жабьей икры. По его небритым щекам стекали слезы счастья и дедушка Макарыч улыбался. За последние двадцать лет, наверное, никому кроме меня не доводилось видеть его улыбку.
Бабы в деревне говорили, что свою любимую жену он похоронил не на кладбище, как все нормальные люди делают, а под этой грушей на своей пасеке. И будто бы так говорил: "Марфуша моя сладка мне была при жизни, вот пусть теперь грушка то соками ея сладостными напитается, по весне цветом несравненной красоты зацветет, а пчелки-труженицы тот сладостный нектар соберут и в медок переработают, вкушая который и я порадуюсь, словно бы вновь облизывая медовые прелести сладкой Марфуши моей". Сам я таких слов от него никогда не слышал, но в годы когда случалось груша не цвела, дедушка Макарыч ходил мрачнее тучи до следующего мая.
Юрка всего этого не знал. Поэтому и погиб так нелепо.
* * *
Тело, накрытое белой простыней, распростерлось в траве среди ульев.
- Не ужалят? - беспокоился следователь из района, неуклюже перелезая через ограду пасеки.
- Да нет, товарищ капитан, у них сейчас сезон медосбора в самом разгаре, не до того, - успокоил участковый.
Обезображенное до неузнаваемости укусами лицо лежащего вновь прикрыли краем простыни.
- И что, две судимости, говоришь? Как думаешь, зачем он на такое пошел?
- Да говорят в деревне, как с последней отсидки вернулся, все покоя ему не давали все эти дела про увеличение члена. Ну, что на зоне популярны. Больше байки конечно, но ведь немало и на самом деле делают. Шарики всякие вставляют, вазелин закатывают...
- Идиот...
- Вот он и решил, мол суну, значит, в улей, пусть от укусов, значит, того... большой станет. Так своей сожительнице излагал перед этим.
- Идиот! - тучный следователь стер со лба несвежим платком капли пота, с отвращением взглянув на тело, - Дело ясное, можно закрывать. А хозяин пасеки что? Опрашивали?
- Да нет его. Помер месяц назад. Наш, здешний был. Макарыч.
Из летка на стенку ближнего улья вылезло несколько скорпионов. Затрещали своими клешнями, жмурясь на солнце. У ног милиционеров в траве по-муравьиному струилась живая цепочка тварей, взбираясь по стенке, исчезала в ульи. Рабочие особи волокли кусочки падали, что собирали по всей округе. Создавали на зиму кормовые запасы.
- Пусть криминалисты заканчивают. Надо тело побыстрей убирать, пока пчелы его не оприходовали.
- Кстати, а это что, в самом деле пчелы?
- Ну, да, - неуверенно ответил участковый, - Макарыч говорил, это пчелы... А что по телевизору немного других показывают, так у него порода просто редкая - мадагаскарская, незлобливая...
Я мечтал подружиться с совой, но, увы,
Никогда я на воле не видел совы,
Не сходя с городской карусели.
И хоть память моя оплыла, как свеча,
Я запомнил, что ходики в виде сыча
Над столом моим в детстве висели.
Я пытался мышам навязаться в друзья,
Я к ним в гости, как равный, ходил без ружья,
Но хозяева были в отъезде,
И, когда я в ангине лежал, не дыша,
Мне совали в постель надувного мыша
Со свистком в неожиданном месте.
Я ходил в зоопарк посмотреть на зверей,
Застывал истуканом у дачных дверей,
Где сороки в потемках трещали,
Но из летнего леса мне хмурилась вновь
Деревянная жизнь, порошковая кровь,
Бесполезная дружба с вещами.
Отвинчу я усталую голову прочь,
Побросаю колесики в дачную ночь
И свистульку из задницы выну,
Чтоб шептали мне мыши живые слова,
Чтоб военную песню мне пела сова,
Как большому, но глупому сыну.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
