В романах нет лиц – есть взгляды, губы, морщины и затылки. Есть пальцы и волосы, но людей нет – одни слова, шевелящиеся, как листва.
Иногда это – бульвар с редкими ясенями вдоль дорожки, иногда – запущенный сад. Бывает слова эти многочисленны и тесны, неопрятно тесны, как в роще на склоне ущелья, но лиц там всё равно нет.
Это не лица, это лишь бормотание Генри Миллера над той помойкой из гигантских живых существ, которых он пытается представить словами в виде Парижа, вшей, шлюх и падали, в виде своих судорог и своего зверского аппетита. Эти чудовища шевелят спинами, из которых торчат тысячи позвоночников и миллионы обглоданных крыльев. Они ворочаются, сжимая волнами своих животов неосторожных зевак, и наружу выплёвывают сухонькие скелетики, по которым не угадать уже – человек ли, обезьянка, кошка? Всего лишь – бормотание, бесконечное бормотание, ТРОПИК РАКА слепца с быстрыми, выцветшими глазами, который видит только то, что пахнет, шевелится и разговаривает возле большой и гремящей кухни. Он один, возможно, сначала стал бродягой и честно прошёл путь поэта по свалке внешних форм, а потом уже стал излагать на языке дикарей и женщин. И всё равно, главное – это СЕЙЧАС, это – жратва, ночлег и запахи, а не гербарий Парижа.
Но и он боится. Аккуратно и предусмотрительно обходит руганью своей, снами своими ГЛАВНОЕ, заведомое, понятное и так. Мимо, мимо главного, по предвосхищённому маршруту, смешивая в великолепную кучу шлюх, журналистов, писсуары и крыши, себя, себя обкладывая словами-раковинами, но мимо главного – кто-то должен был изобрести бритву и мыло, и стекло, из которого отлили коньячную бутылку.
Есть много всего, страсть и упрямство выведут, а шлюхи – это метафора, это – унижение Вселенной. Он хочет владеть – и пишет шлюху. Но, как со Вселенной, промахивается. Шлюха не живет, а работает, владение ею фиктивно, за деньги, на час, и души он там не увидит огромными своими, всё видящими, слепыми глазами стрекозы.
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
