Зима. Грязные куски подтаявшего, а потом с новой силой смерзшегося снега хрустели под моими ногами. Позвонила мама и сказала, что бабушка умерла. Я ничего не испытал. В голове пронеслась одинокая шальная мысль о том, что завтра экзамен, зимняя сессия в самом разгаре, как и та зима, сжавшая всех нас в тесное кольцо семейных уз.
На похоронах мама и ее сестра плакали. Поскуливал мой младший брат. Моя сестра, которая тоже младше меня, но старше брата, стоически вцепилась в папину руку и кусала губы, побелевшие от укусов мороза и зубов. Прекрасная картина, показывающая, кто есть кто в нашей семье. Я стою поодаль рядом с дедушкой. Мне и сказать ему нечего. Я мысленно вспоминаю те летние дни, которые проводил у него в станице. Ни Таня, ни Степа не проводили столько времени у дедушки, сколько его испил там я. Я пил то время жадно и эгоистично, те места всецелостно принадлежали мне одному, так же, как и любовь бабушки с дедушкой. Определенно, я был их любимчиком, долгожданным первым внуком, которого они так ждали, ведь моей матери, когда я родился, было уже двадцать семь, и они все волновались – где же внуки? Мы стояли с дедушкой и едва шатались на ветру, как два тополя в июньском дне, с которых теплый ветер срывает белые прозрачные хлопья пуха. Но вместо пуха метель срывала, казалось, последнее тепло наших тел. «И никто теперь не изопьет до дна вашу благодать», - подумалось мне про бабушку и про дедушку.
Как и положено в станице, дом и кухня располагались в разных хатах. Вернее, была хата, в которой жили, и кухня – маленький домик, также сложенный из самана. В кухне всегда происходило общение, переговоры, разделка свежей рыбы, которую я ловил в пруду, расположенном за птичьим двором. Этот пруд, он же лиман, также располагался на дедушкиной усадьбе. У него в огороде было целых два пруда. Один узкий и длинный терялся где-то на территории соседа. А второй был всецело его собственностью. Красивый был пруд, круглый. Я приносил рыбу, и бабушка проворно резала ее, тут же жарила, на той самой кухне, в которой не продохнуть в том дне, когда ее хоронили. Нанятые женщины варили на печи борщ, таскали поленья, чтобы продолжать топить огонь. Жарили еду. Носили гостям. Гости собирались в хате. Вместо гроба, который оставили в земле, появился стол. На столе было много вкусной еды, все ели, пили. Я было хотел прочитать стих Евтушенко «Уходят наши матери от нас», да передумал. Какая-то старуха, которую я видел в первый раз, рассказывала о том, какие у нее неугомонные козы, а потом она достала евангелие и стала что пулемет читать псалмы. Дедушка никогда не был верующим. Мою мать бабушка покрестила в тайне от него. Если бы он узнал – им конец. Бабушке в первую очередь. Он был коммунистом до мозга костей. Ненавидел просто люто и религию, и попов. Но к старости, конечно, дедушка религиозно разомлел, поэтому дух христианства невозбранимо летал по хате, смешиваясь с треском второй печи. Сам же дедушка оставался, как и прежде, чужд всем этим делам. Одна печь трещала на кухне, на ней готовили. А вторая печь топилась в хате, чтобы гости не замерзли. Был январь.
Во дворе дедушка сказал мне, что не верит ни во что такое. «Не верю и все. Зову ее, зову, чтобы хоть знак какой подала, что там, а она все молчит» - сокрушался он мне. Стало мне его жалко, и я наскребал гвоздем на кроличьей клетке: «Ваня все хорошо там. Твоя Лида». Естественно, я сделал это, когда он опять пошел к гостям, а я остался в одиночестве. К сожалению, он так и не нашел мою скромную запись, я узнавал. Гости еще посидели. Пришла женщина-соседка, переехавшая насколько лет назад на Кубань из Сибири. Сибиряки одно время целыми делегациями переезжали к нам. Переезжают, а потом мрут, как мухи. Нельзя им на старости лет так кардинально менять климат, ой нельзя… Поговаривали, что эта соседка давно на дедушку глаз положила. Она была мила и чопорна, держала спину и вела себя крайне сдержанно. Мне стало сразу понятно, в какую игру она играет на похоронах моей бабушки. Мама и тетя Таня, мамина сестра, смотрели на сибирячку холодно и с осуждением. Бабушкины дочки сидели рядом и держались за руки. Я тогда вспомнил, что они выросли в той самой комнате, где происходили поминки. Вспомнил я конкретный инцидент из их детства, когда моя мама пыталась задушить тетю Таню подушкой. Я улыбнулся этому факту, и с особым наслаждением подивился тому, как мирно, достойно, взросло и красиво они смотрятся сейчас.
Потом все стали расходиться. Мы уезжали последними. Оставался дедушка ночевать один. Он сказал, что все нормально, что он справится. Он был всегда похож на постаревшего юношу, высокого, стройного, поседевшего, с красивыми чертами лица и пронзительными карими глазами, которые достались всем его внукам и внучкам. Он улыбался и махал нам рукой, как всегда, когда мы отъезжали от его дома по гравийной дороге. В любое время года во все времена, когда мы уезжали от них, бабушка с дедушкой стояли рядышком и махали нам руками, пока мы не скрывались за поворотом.
А утром нам позвонили из станицы. Звонил дедушка рассказать, что кухня сгорела до тла. Первая мысль у всех, кто узнавал об этом, была одна: Лида сожгла свою кухню, чтобы никто и никогда больше не смел готовить на ее кухне в качестве хозяйки. Мы приехали и увидели тлеющие останки. Мне стало до боли в груди жаль того времени, которое я провел в этом месте. Мне казалось, что вместе с кухней, тлеют и мои воспоминания. Как оказалось, я боялся абсолютно напрасно: и эта кухня, и вся усадьба, и бабушка с дедушкой, постоянно возвращаются ко мне в снах и воспоминаниях. Но тогда ужас происшедшего сковал наши сердца чистым пламенем. Именно той зимой наши сердца наполнились огнем, о котором мы и сами успели забыть. Мы вдруг начали воспринимать мир ясно и понятно. Быть может, я идеализирую и улетаю в эмпиреи, но тогда мне показалось именно так. Конечно, нашлись реалисты, которые сказали, что кухня сгорела от того, что на ней слишком много готовили. Но я вам хочу сказать, что на кухне зимой всегда поддерживался огонь в печи. И перегрева она не страшилась. Вот так у дедушки осталась одна печь. С тех пор готовить он стал в доме. Он пережил бабушку на три года, что, своего рода, справедливо, ведь она была старше его ровно на три года. Ни к какой из своих дочерей он не захотел переезжать, так и помер сам. Сам готовил, сам обстирывал себя, не болел. Та сибирячка, естественно, самоустранилась. Когда в ночь похорон горит кухня – это вам не просто знак. Это прямое послание.
Недавно я подумал о том, что дедушка и сам мог поджечь кухню. Ему же надо было куда-то эмоции выплеснуть. Он определенно был бы на это способен.
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон;
Но, впрочем, не забыто ни единой
Регалии; отлично выбрит он;
Темляк на шпаге; всё по циркуляру —
Лишь панталон забыл надеть он пару.
2
И надо же случиться на беду,
Что он тогда лишь свой заметил иромах,
Как уж вошел. «Ну, — думает, — уйду!»
Не тут-то было! Уж давно в хоромах.
Народу тьма; стоит он на виду,
В почетном месте; множество знакомых
Его увидеть могут на пути —
«Нет, — он решил, — нет, мне нельзя уйти!
3
А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
И вот бочком прокрался он к камину
И спрятался по пояс за экран.
«Эх, — думает, — недурно ведь, канальство!
Теперь пусть входит высшее начальство!»
4
Меж тем тесней всё становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в аале раздавался звук;
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными. Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.
5
Вошел министр. Он видный был мужчина,
Изящных форм, с приветливым лицом,
Одет в визитку: своего, мол, чина
Не ставлю я пред публикой ребром.
Внушается гражданством дисциплина,
А не мундиром, шитым серебром,
Всё зло у нас от глупых форм избытка,
Я ж века сын — так вот на мне визитка!
6
Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, — подумал он, — коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает! Что ж! Быть может! Подождем!»
7
Министр меж тем стан изгибал приятно:
«Всех, господа, всех вас благодарю!
Прошу и впредь служить так аккуратно
Отечеству, престолу, алтарю!
Ведь мысль моя, надеюсь, вам понятна?
Я в переносном смысле говорю:
Мой идеал полнейшая свобода —
Мне цель народ — и я слуга народа!
8
Прошло у нас то время, господа, —
Могу сказать; печальное то время, —
Когда наградой пота и труда
Был произвол. Его мы свергли бремя.
Народ воскрес — но не вполне — да, да!
Ему вступить должны помочь мы в стремя,
В известном смысле сгладить все следы
И, так сказать, вручить ему бразды.
9
Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Гнуснейшее меж всеми преступленье!
10
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и, став на свой гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?»
11
Раадался в зале шепот одобренья,
Министр поклоном легким отвечал,
И тут же, с видом, полным снисхожденья,
Он обходить обширный начал зал:
«Как вам? Что вы? Здорова ли Евгенья
Семеновна? Давно не заезжал
Я к вам, любезный Сидор Тимофеич!
Ах, здравствуйте, Ельпидифор Сергеич!»
12
Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.
Он и к тому, и тем не пренебрег:
Взял под руку его: «Ах, Антипатор
Васильевич! Что, как ваш кобелек?
Здоров ли он? Вы ездите в театор?
Что вы сказали? Всё болит живот?
Aх, как мне жаль! Но ничего, пройдет!»
13
Переходя налево и направо,
Свои министр так перлы расточал;
Иному он подмигивал лукаво,
На консоме другого приглашал
И ласково смотрел и величаво.
Вдруг на Попова взор его упал,
Который, скрыт экраном лишь по пояс,
Исхода ждал, немного беспокоясь.
14
«Ба! Что я вижу! Тит Евсеич здесь!
Так, так и есть! Его мы точность знаем!
Но отчего ж он виден мне не весь?
И заслонен каким-то попугаем?
Престранная выходит это смесь!
Я любопытством очень подстрекаем
Увидеть ваши ноги... Да, да, да!
Я вас прошу, пожалуйте сюда!»
15
Колеблясь меж надежды и сомненья:
Как на его посмотрят туалет, —
Попов наружу вылез. В изумленье
Министр приставил к глазу свой дорнет.
«Что это? Правда или наважденье?
Никак, на вас штанов, любезный, нет?» —
И на чертах изящно-благородных
Гнев выразил ревнитель прав народных.
16
«Что это значит? Где вы рождены?
В Шотландии? Как вам пришла охота
Там, за экраном снять с себя штаны?
Вы начитались, верно, Вальтер Скотта?
Иль классицизмом вы заражены?
И римского хотите патриота
Изобразить? Иль, боже упаси,
Собой бюджет представить на Руси?»
17
И был министр еще во гневе краше,
Чем в милости. Чреватый от громов
Взор заблестел. Он продолжал: «Вы наше
Доверье обманули. Много слов
Я тратить не люблю». — «Ва-ва-ва-ваше
Превосходительство! — шептал Попов. —
Я не сымал... Свидетели курьеры,
Я прямо так приехал из квартеры!»
18
«Вы, милостивый, смели, государь,
Приехать так? Ко мне? На поздравленье?
В день ангела? Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
Вон с глаз моих! Иль нету — секретарь!
Пишите к прокурору отношенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
19
Но, строгому благодаря надзору
Такого-то министра — имярек —
Отечество спаслось от заговору
И нравственность не сгинула навек.
Под стражей ныне шлется к прокурору
Для следствия сей вредный человек,
Дерзнувший снять публично панталоны.
Да поразят преступника законы!
20
Иль нет, постойте! Коль отдать под суд,
По делу выйти может послабленье,
Присяжные-бесштанники спасут
И оправдают корень возмущенья;
Здесь слишком громко нравы вопиют —
Пишите прямо в Третье отделенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
21
Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»
22
Министр кивнул мизинцем. Сторожа
Внезапно взяли под руки Попова.
Стыдливостью его не дорожа,
Они его от Невского, Садовой,
Средь смеха, крика, чуть не мятежа,
К Цепному мосту привели, где новый
Стоит, на вид весьма красивый, дом,
Своим известный праведным судом.
23
Чиновник по особым порученьям,
Который их до места проводил,
С заботливым Попова попеченьем
Сдал на руки дежурному. То был
Во фраке муж, с лицом, пылавшим рвеньем,
Со львиной физьономией, носил
Мальтийский крест и множество медалей,
И в душу взор его влезал всё далей.
24
В каком полку он некогда служил,
В каких боях отличен был как воин,
За что свой крест мальтийский получил
И где своих медалей удостоен —
Неведомо. Ехидно попросил
Попова он, чтобы тот был спокоен,
С улыбкой указал ему на стул
И в комнату соседнюю скользнул.
25
Один оставшись в небольшой гостиной,
Попов стал думать о своей судьбе:
«А казус вышел, кажется, причинный!
Кто б это мог вообразить себе?
Попался я в огонь, как сноп овинный!
Ведь искони того еще не бе,
Чтобы меня кто в этом виде встретил,
И как швейцар проклятый не заметил!»
26
Но дверь отверзлась, и явился в ней
С лицом почтенным, грустию покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором шитым,
И про себя шептал: «Так! Это он!
Таким он был едва лишь из пелён!
27
О юноша! — он продолжал, вздыхая
(Попову было с лишком сорок лет), —
Моя душа для вашей не чужая!
Я в те года, когда мы ездим в свет,
Знал вашу мать. Она была святая!
Таких, увы! теперь уж боле нет!
Когда б она досель была к вам близко,
Вы б не упали нравственно так низко!
28
Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
29
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитёй за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!
30
Что слышу я? Ни слова? Иль пустить
Уже успело корни в вас упорство?
Тогда должны мы будем приступить
Ко строгости, увы! и непокорство,
Сколь нам ни больно, в вас искоренить!
О юноша! Как сердце ваше черство!
В последний раз: хотите ли всю рать
Завлекших вас сообщников назвать?»
31
К нему Попов достойно и наивно:
«Я, господин полковник, я бы вам
Их рад назвать, но мне, ей-богу, дивно...
Возможно ли сообщничество там,
Где преступленье чисто негативно?
Ведь панталон-то не надел я сам!
И чем бы там меня вы ни пугали —
Другие мне, клянусь, не помогали!»
32
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
33
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...«»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!
34
Явились тут на нескольких листах:
Какой-то Шмидт, два брата Шулаковы,
Зерцалов, Палкин, Савич, Розенбах,
Потанчиков, Гудям-Бодай-Корова,
Делаверганж, Шульгин, Страженко, Драх,
Грай-Жеребец, Бабиов, Ильин, Багровый,
Мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих,
Бурдюк-Лишай — и множество других.
35
Попов строчил сплеча и без оглядки,
Попались в список лучшие друзья;
Я повторю: как люди в страхе гадки —
Начнут как бог, а кончат как свинья!
Строчил Попов, строчил во все лопатки,
Такая вышла вскоре ектенья,
Что, прочитав, и сам он ужаснулся,
Вскричал: «Фуй! Фуй!» задрыгал —
и проснулся.
36
Небесный свод сиял так юн я нов,
Весенний день глядел в окно так весел,
Висела пара форменных штанов
С мундиром купно через спинку кресел;
И в радости уверился Попов,
Что их Иван там с вечера повесил, —
Одним скачком покинул он кровать
И начал их в восторге надевать.
37
«То был лишь сон! О, счастие! О, радость!
Моя душа, как этот день, ясна!
Не сделал я Бодай-Корове гадость!
Не выдал я агентам Ильина!
Не наклепал на Савича! О, сладость!
Мадам Гриневич мной не предана!
Страженко цел, и братья Шулаковы
Постыдно мной не ввержены в оковы!»
38
Но ты, никак, читатель, восстаешь
На мой рассказ? Твое я слышу мненье:
Сей анекдот, пожалуй, и хорош,
Но в нем сквозит дурное направленье.
Всё выдумки, нет правды ни на грош!
Слыхал ли кто такое обвиненье,
Что, мол, такой-то — встречен без штанов,
Так уж и власти свергнуть он готов?
39
И где такие виданы министры?
Кто так из них толпе кадить бы мог?
Я допущу: успехи наши быстры,
Но где ж у нас министер-демагог?
Пусть проберут все списки и регистры,
Я пять рублей бумажных дам в залог;
Быть может, их во Франции немало,
Но на Руси их нет — и не бывало!
40
И что это, помилуйте, за дом,
Куда Попов отправлен в наказанье?
Что за допрос? Каким его судом
Стращают там? Где есть такое зданье?
Что за полковник выскочил? Во всем,
Во всем заметно полное незнанье
Своей страны обычаев и лиц,
Встречаемое только у девиц.
41
А наконец, и самое вступленье:
Ну есть ли смысл, я спрашиваю, в том,
Чтоб в день такой, когда на поздравленье
К министру все съезжаются гуртом,
С Поповым вдруг случилось помраченье
И он таким оделся бы шутом?
Забыться может галстук, орден, пряжка —
Но пара брюк — нет, это уж натяжка!
42
И мог ли он так ехать? Мог ли в зал
Войти, одет как древние герои?
И где резон, чтоб за экран он стал,
Никем не зрим? Возможно ли такое?
Ах, батюшка-читатель, что пристал?!
Я не Попов! Оставь меня в покое!
Резон ли в этом или не резон —
Я за чужой не отвечаю сон!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
