Прощай, мой милый. Ты был удивительным существом. Своенравным, упрямым, приходил, когда хотел, и уходил, когда желал, чтобы тебя не трогали. Вечерами устраивал шумную погоню за нами или маленькими мячиками и фотоплёнками. Обожал спрятаться за креслом, выждать удобный момент и неожиданно и резко выскочить и схватить мячик. Потом гонять его по комнате, уморительно подпрыгивая и припадая к полу.
Терпеть не мог лечиться. Когда понимал, что поведут к врачам, прятался в самые дальние уголки квартиры. Слава богу, что здоровье у тебя было сибирское. И даже пара отравлений не подорвала твой выносливый организм. А может, и подорвала. Кто знает. Снаружи никогда не видно, что с тобой на самом деле творится. Болезнь может подтачивать исподтишка. Ты можешь быть печальным или хмурым. Терять аппетит, становиться сварливым. Это списывается, обычно, на настроение. И только когда тебе действительно становится плохо, тогда мы это видим, но чаще всего – болезнь уже слишком запущена… В тот раз, увидев твои закатывающиеся глаза и беспомощную вялость, на ночь глядя, я повезла тебя в клинику, и тебе поставили капельницу. Но Бог ты мой, какой ценой это было сделано! Пришлось вкалывать успокоительное, иначе все доктора были бы выведены из строя на несколько дней. Глядя на то, как ты не можешь пошевелиться, обездвиженный лекарством и привязанный (на всякий случай) к столу, но очень внимательно и хищно следишь за каждым его движением, усталый доктор сказал: «Такие вредные обычно выживают». И он оказался прав. Ты быстро поправился, повеселел и снова принялся вредничать, шалить и хулиганить…
Потом через несколько лет тебе стало плохо. И снова прятки, снова поездка в клинику, снова попытки лечить. Бедные доктора! Лучшие из них, те, которые действительно являются спасителями наших тел и душ, бесстрашно (почти) сражаются с вашим нежеланием лечиться. Ты сопротивлялся так, как будто защищал свою жизнь. В общем-то, ты её действительно защищал. Цеплялся за неё всем, что дала тебе природа. Ты защищался от смерти. Но делал это так тотально, что в число твоих «врагов» попадали все: я, врачи, медсёстры… все… Пока тебя привязывали, ты выл так, что сбежалась вся клиника, посмотреть, кого это так мучают! Ты умудрился обрызгать халат доктора, хотя она находилась в полуметре от тебя, распятого на смотровом столе. А ведь всего лишь хотели поставить капельницу. Что ж ты так бешено сопротивлялся?!
«Именно такие вредные выживают», – сказала врач. Снова эта фраза…
Ты упорно цеплялся за жизнь. Даже когда после успокоительного укола ноги не слушались, ты упорно пытался идти. Не получалось идти – полз, пока ноги не начали слушаться. Ты не ложился, как будто боялся, что больше не встанешь, приподнимался на дрожащих лапах, шатаясь, двигался по какой-то немыслимой траектории, падал, вставал и снова двигался, пока не почувствовал, что тело снова тебе подвластно. Это потрясало, вызывало уважение и восхищение.
И ты прожил ещё год. Хотя организм уже начал сдавать. Но не ты, не твой дух, который невозможно было сломить ничем, никакими болезнями и причинами. Ты снова жил. Медленно умирал, но жил. Тебе становилось всё хуже и хуже, но ты, упорно наклонив лобастую голову, гнал прочь смерть. Когда врач увидела, в каком состоянии кровь, с ужасом воскликнула: «С такими анализами не живут!» Но ты продолжал жить. Я ставила тебе капельницы, тратила бешеные суммы на лекарства, неумело колола тебя иголками, часто попадая в нерв. Сложно у вас попасть в мышцы, небольшие они по размеру. Ты сумрачно огрызался и, уходил, недовольный тем, что лапа дёргается и не поддаётся твоей воле. Прости меня за то, что причиняла тебе нечаянную боль. Я не могла смотреть, как ты умираешь, и ничего не делать. Я продолжала тебя лечить, хотя понимала, что это уже ненадолго. Ты заслуживал того, чтобы бороться за твою жизнь так же, как сам за неё боролся. Пока ты мог есть, ходить, смотреть и слышать, я должна была помогать тебе, чем могла. Вниманием, заботой, лекарствами…
Даже когда ты уже не мог есть, всё равно хотел жить. Такой могучий дух в таком маленьком кошачьем теле! Спасибо, Друг, что ты был рядом со мной столько лет. Спасибо, что любил меня не за какие-то «хорошести», а просто за то, что я есть. Спасибо, что мурлыкал мне свои кошачьи песни, серьёзно глядя в глаза своими янтарными бездонными глазищами. Спасибо, что своим примером показывал, как нужно бороться за жизнь. Даже тогда, когда все вокруг опустили лапы – бороться. Я люблю и уважаю тебя. Мне будет тебя не хватать…
-------------------------------------------
29 сентября 2008 года.
Посвящается моему самому любимому коту Амуру, единственному настоящему другу.
Пусть тебе будет хорошо, мой милый.
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
