Не смей мечтать без меня, слышишь, не смей. Следы прежних разлук смывает шепотом прибоя, хотя мы так далеко от моря. Но капля за каплей на простынь нежность, края, берега, стоны. Твое дыхание, голос, сны. Наше правило – держаться за руки. Это мы придумали его, помнишь? Помнишь, что я говорил тебе по секрету? Да-да, твои волосы пахнут охапкой желтых листьев, даже зимой. На улице мороз, а в твоих волосах вечная осень. Коснуться бы. Вернуться.
Ты спрашивала – почему, а я улыбался и молчал, терял голос, разум, тайны. И мы мечтали, мечтали об островах, прохладной тени, манго, цикадах и танго. Я танцевал с тобой в моей маленькой убогой комнатке, а ты говорила, что чувствуешь запах тропических фруктов и видишь вдали паруса рыбацких лодок. Я закрывал глаза и ноги утопали в песке, кожа становилась соленой от бриза, желания исполнять капризы. Ты сбрасывала платье и бежала к морю.
Маленькие таверны, запах дешевого табака, грустные песни на португальском, текила, прохлада сада, нитка жемчуга, руки, шепот, шорох платья, объятья. Узкие улочки, мы целуемся у всех на виду, откровенно и страстно, опасно.
Я купил тебе бусы из камней и ракушек, браслет из граната, колечко с агатом. Занимаясь любовью мы пили розовое вино и курили, глядя на блики ночной лагуны. Ты варила кофе и зажигала свечи, клала мне руки на плечи. И так каждый вечер.
А утром ты сонная, влюбленная, будила меня ласками и убегала к прохладной воде, а я за тобой, по следу. Никогда от сюда не уеду.
И совершенно непредсказуемо, внезапно, ты очень крепко обнимала меня и мы молча стояли на набережной, наслаждаясь изысканностью подобной близости.
А потом….. потом кто-то звонил в дверь, мы открывали глаза и сначала не понимали где мы, я с глупым видом открывал дверь соседке, она жаловалась на шум, я извинялся, называл ее донной, закрывал дверь и бежал от реальности, как от огня. Я прошу, не смей мечтать без меня.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
