Взлететь не получается, а ехать мешают. На дурных сто девяносто двух баварских лошадях можно себе многое позволить, но все равно, пока в пробку не упрешься. Бензин подорожал, а на улицах машин меньше не стало В этой стране все подорожало. Как минимум в три раза. Через три месяца после прошлогодних «выборов». Тогда, как всегда, с выбором не ошибся: мой кандидат пошел на самый большой срок – на шесть лет. Другие на меньшие, а то и вообще на условные, кто-то вовсе сбежал.
Она мне говорила, год назад, что на кладбище нужно ходить в первой половине дня. Это кем-то для кого-то принято так. И для этого случая и смысл и объяснения соответствующие придуманы в рамках «правового поля» их кошерной православности и прочих системностей. Люди живут с такими вот прикладными знаниями. Эти знания для нее лучше, чем я живой. Или предпочтительнее. Или привычнее. Ну, как-то так.
Во второй половине дня не пойду. Поеду. Потому что далеко и холодно. Поеду. Под вечер. Фары есть. Все равно теперь сумерки весь день.
Буду гонять там в сумерках по аллеям. Один. Отгородившись этим стеклом и железом, покрытым эмалью колера «шварц-2» от живых и от мертвых, от холодного воздуха и от сырости, от темноты. Раздолье: пешеходов нет, трафика нет. Все ж лучше, чем снаружи за оградой тупо в пробках стоять. Если взлететь не получается.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
