Я уже и думать забыла о существовании этих духов, носящих название «Красная Москва»,
когда внезапные воспоминания о них перевернули мою жизнь.
Однажды я шла к приятелю, который в тяжелые годы из дипломированного строителя перестроился в фотографа, и думала: «И почему некоторые фотографы сейчас называются «фотохудожник»?
Что это за приставка такая «художник», а без этой приставки что, фотография не получится, что ли?»
В голове проплывали черно-белые изображения артистки Веры Холодной, лица убиенной императорской семьи, черное знамя над Рейхстагом…
Хотя за эти 20 лет перестройки, точнее опыта выживания под обломками последней рухнувшей империи, после армии менеджеров, дистрибьютеров, промоутеров и мерчендрайзеров, русское слово «художник» даже как-то успокаивало.
Это я к тому, что мой приятель, к которому я шла, величал себя не иначе, как фотохудожник.
Мы долго и спокойно беседовали с ним о высохших руслах и свежих течениях
изобразительного искусства, к коим без сомнения, относится и искусство фотографии,
перебирали его цветные и черно-белые снимки, среди которых попадалась сепия, когда я,
совершенно неожиданно, поразилась одной фотке, где на старомодном туалетном столике,
отражаясь в оплывшем зеркале, стояла засохшая роза в фарфоровой вазочке, а рядом –
флакон одеколона «Красная Москва», того самого, с притертой стеклянной пробочкой в виде купола!
Флакон был наполовину полон, и видно было, как в темной пахучей жидкости мерцал свет …
а поодаль, стояла коробочка футляра – высокая, с белыми зигзагами и шелковой кисточкой сверху.
Точно, как в моем детстве.
У меня даже в голове помутилось от странного приступа ностальгии и, показалось, уже
плыл по комнате и подступал к горлу узнаваемый запах «Красной Москвы», когда-то не то,
что модных, а единственных, дорогих и приличных духов, сигнализирующих всему миру о том, что в дом пришел праздник или гости.
В Новый год вся страна пахла елкой, яблоками и – «Красной Москвой»…
Мандарины были, но редко, а апельсины в Ростов приехали еще позже, в семидесятых…
Приятель, оказывается, заглядывал мне в глаза:
Что с тобой?... Ты меня слышишь?... – и, догадавшись, в чем дело, радостно выдохнул –
а-а, «Красная Москва»? Ну, конечно!.. Да у меня еще флакон сохранился – можно понюхать…
С этими словами он ринулся в другую комнату, к тому самому старинному трюмо, вышвыривая
скопившиеся коробочки и баночки.
Я, с надеждой, следила за его руками. Увы…
Это – Ленка!... – искренне сокрушался приятель, обвиняя жену, – это она, пока, понимаешь
ли, я в командировке был, порядки наводит!... – Он в сердцах обхватил голову руками:
Бабулин флакон – ё-моё… говорил же!...
Нашему горю не было предела, и через полчаса я ушла, слабо утешившись подаренной
фотографией с тем самым флаконом, на который я смотрела теперь с периодичностью в
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит...
Решка
Вместо посвящения
По волнам блуждаю и прячусь в лесу,
Мерещусь на чистой эмали,
Разлуку, наверно, неплохо снесу,
Но встречу с тобою — едва ли.
Лето 1963
1. Предвесенняя элегия
...toi qui m'as consolee. Gerard de Nerval
Меж сосен метель присмирела,
Но, пьяная и без вина,
Там, словно Офелия, пела
Всю ночь нам сама тишина.
А тот, кто мне только казался,
Был с той обручен тишиной,
Простившись, он щедро остался,
Он насмерть остался со мной.
10 марта 1963
Комарово
2. Первое предупреждение
Какое нам в сущности дело,
Что все превращается в прах,
Над сколькими безднами пела
И в скольких жила зеркалах.
Пускай я не сон, не отрада
И меньше всего благодать,
Но, может быть, чаще, чем надо,
Придется тебе вспоминать —
И гул затихающих строчек,
И глаз, что скрывает на дне
Тот ржавый колючий веночек
В тревожной своей тишине.
6 июня 1963
Москва
3. В Зазеркалье
O quae beatam, Diva,
tenes Cyprum et Memphin...
Hor.
Красотка очень молода,
Но не из нашего столетья,
Вдвоем нам не бывать — та, третья,
Нас не оставит никогда.
Ты подвигаешь кресло ей,
Я щедро с ней делюсь цветами...
Что делаем — не знаем сами,
Но с каждым мигом все страшней.
Как вышедшие из тюрьмы,
Мы что-то знаем друг о друге
Ужасное. Мы в адском круге,
А может, это и не мы.
5 июля 1963
Комарово
4. Тринадцать строчек
И наконец ты слово произнес
Не так, как те... что на одно колено —
А так, как тот, кто вырвался из плена
И видит сень священную берез
Сквозь радугу невольных слез.
И вкруг тебя запела тишина,
И чистым солнцем сумрак озарился,
И мир на миг преобразился,
И странно изменился вкус вина.
И даже я, кому убийцей быть
Божественного слова предстояло,
Почти благоговейно замолчала,
Чтоб жизнь благословенную продлить.
8-12 августа 1963
5. Зов
В которую-то из сонат
Тебя я спрячу осторожно.
О! как ты позовешь тревожно,
Непоправимо виноват
В том, что приблизился ко мне
Хотя бы на одно мгновенье...
Твоя мечта — исчезновенье,
Где смерть лишь жертва тишине.
1 июля 1963
6. Ночное посещение
Все ушли, и никто не вернулся.
Не на листопадовом асфальте
Будешь долго ждать.
Мы с тобой в Адажио Вивальди
Встретимся опять.
Снова свечи станут тускло-желты
И закляты сном,
Но смычок не спросит, как вошел ты
В мой полночный дом.
Протекут в немом смертельном стоне
Эти полчаса,
Прочитаешь на моей ладони
Те же чудеса.
И тогда тебя твоя тревога,
Ставшая судьбой,
Уведет от моего порога
В ледяной прибой.
10-13 сентября 1963
Комарово
7. И последнее
Была над нами, как звезда над морем,
Ища лучом девятый смертный вал,
Ты называл ее бедой и горем,
А радостью ни разу не назвал.
Днем перед нами ласточкой кружила,
Улыбкой расцветала на губах,
А ночью ледяной рукой душила
Обоих разом. В разных городах.
И никаким не внемля славословьям,
Перезабыв все прежние грехи,
К бессоннейшим припавши изголовьям,
Бормочет окаянные стихи.
23-25 июля 1963
Вместо послесловия
А там, где сочиняют сны,
Обоим — разных не хватило,
Мы видели один, но сила
Была в нем как приход весны.
1965
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
