Я уже и думать забыла о существовании этих духов, носящих название «Красная Москва»,
когда внезапные воспоминания о них перевернули мою жизнь.
Однажды я шла к приятелю, который в тяжелые годы из дипломированного строителя перестроился в фотографа, и думала: «И почему некоторые фотографы сейчас называются «фотохудожник»?
Что это за приставка такая «художник», а без этой приставки что, фотография не получится, что ли?»
В голове проплывали черно-белые изображения артистки Веры Холодной, лица убиенной императорской семьи, черное знамя над Рейхстагом…
Хотя за эти 20 лет перестройки, точнее опыта выживания под обломками последней рухнувшей империи, после армии менеджеров, дистрибьютеров, промоутеров и мерчендрайзеров, русское слово «художник» даже как-то успокаивало.
Это я к тому, что мой приятель, к которому я шла, величал себя не иначе, как фотохудожник.
Мы долго и спокойно беседовали с ним о высохших руслах и свежих течениях
изобразительного искусства, к коим без сомнения, относится и искусство фотографии,
перебирали его цветные и черно-белые снимки, среди которых попадалась сепия, когда я,
совершенно неожиданно, поразилась одной фотке, где на старомодном туалетном столике,
отражаясь в оплывшем зеркале, стояла засохшая роза в фарфоровой вазочке, а рядом –
флакон одеколона «Красная Москва», того самого, с притертой стеклянной пробочкой в виде купола!
Флакон был наполовину полон, и видно было, как в темной пахучей жидкости мерцал свет …
а поодаль, стояла коробочка футляра – высокая, с белыми зигзагами и шелковой кисточкой сверху.
Точно, как в моем детстве.
У меня даже в голове помутилось от странного приступа ностальгии и, показалось, уже
плыл по комнате и подступал к горлу узнаваемый запах «Красной Москвы», когда-то не то,
что модных, а единственных, дорогих и приличных духов, сигнализирующих всему миру о том, что в дом пришел праздник или гости.
В Новый год вся страна пахла елкой, яблоками и – «Красной Москвой»…
Мандарины были, но редко, а апельсины в Ростов приехали еще позже, в семидесятых…
Приятель, оказывается, заглядывал мне в глаза:
Что с тобой?... Ты меня слышишь?... – и, догадавшись, в чем дело, радостно выдохнул –
а-а, «Красная Москва»? Ну, конечно!.. Да у меня еще флакон сохранился – можно понюхать…
С этими словами он ринулся в другую комнату, к тому самому старинному трюмо, вышвыривая
скопившиеся коробочки и баночки.
Я, с надеждой, следила за его руками. Увы…
Это – Ленка!... – искренне сокрушался приятель, обвиняя жену, – это она, пока, понимаешь
ли, я в командировке был, порядки наводит!... – Он в сердцах обхватил голову руками:
Бабулин флакон – ё-моё… говорил же!...
Нашему горю не было предела, и через полчаса я ушла, слабо утешившись подаренной
фотографией с тем самым флаконом, на который я смотрела теперь с периодичностью в
Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю
Слугу, несущего мне утром чашку чаю,
Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?
Пороша есть иль нет? и можно ли постель
Покинуть для седла, иль лучше до обеда
Возиться с старыми журналами соседа?
Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,
И рысью по полю при первом свете дня;
Арапники в руках, собаки вслед за нами;
Глядим на бледный снег прилежными глазами;
Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев протравив, являемся домой.
Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;
Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;
По капле, медленно глотаю скуки яд.
Читать хочу; глаза над буквами скользят,
А мысли далеко... Я книгу закрываю;
Беру перо, сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук нейдет... Теряю все права
Над рифмой, над моей прислужницею странной:
Стих вяло тянется, холодный и туманный.
Усталый, с лирою я прекращаю спор,
Иду в гостиную; там слышу разговор
О близких выборах, о сахарном заводе;
Хозяйка хмурится в подобие погоде,
Стальными спицами проворно шевеля,
Иль про червонного гадает короля.
Тоска! Так день за днем идет в уединеньи!
Но если под вечер в печальное селенье,
Когда за шашками сижу я в уголке,
Приедет издали в кибитке иль возке
Нежданая семья: старушка, две девицы
(Две белокурые, две стройные сестрицы),-
Как оживляется глухая сторона!
Как жизнь, о боже мой, становится полна!
Сначала косвенно-внимательные взоры,
Потом слов несколько, потом и разговоры,
А там и дружный смех, и песни вечерком,
И вальсы резвые, и шопот за столом,
И взоры томные, и ветреные речи,
На узкой лестнице замедленные встречи;
И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
