В России любят чудеса и не любят фантастику.
Но есть такие миры – МИРЫ БРАТЬЕВ СТРУГАЦКИХ, о них бы сказать, потому что читали все, несмотря на то, что не любят в России фантастику, а любят чудеса...
А что я, интересно, скажу про МИРЫ эти? Пространные МИРЫ, таинственные МИРЫ, несмотря на как бы ясность их, МИРОВ этих.
Очевидно.
Аркадий и Борис Стругацкие начали писать и издаваться в шестидесятые годы прошлого века, во время знаменитой той хрущевской «оттепели». Первые их вещи, сделанные по классическим рецептам старой доброй научной фантастики («Страна багровых туч», «Стажёры», «Далёкая радуга»), – уже не были вознёй с накопленными штампами. В Космосе, на других планетах, в стандартных звездолётах стали появляться живые, более того – весёлые, более того – легкомысленные порою люди. И оказалось, что такой пустяк – живые люди – меняют кардинально представление о пространстве. О воображаемом пространстве, конечно. Но – о пространстве. Оно не может быть замкнуто, если в нём появились люди – так получалось уже в первых самых повестях. Обязательно выходило куда-то в самое начало недосказанное, непознаваемое в принципе, что-то гораздо более интересное, чем расположение планет или марсианские летучие пиявки. Что-то, сравнимое по непознаваемости только с обычными людьми.
По сути, в первых своих вещах высматривали они, вычувствовали, а может быть – и выдыхали первые ландшафты своего какого-то очень большого мира. Затоптанный, изъезженный, расхожий, как пригородное расписание, Космос фантастических романов начал обретать там признаки настоящего Космоса, признаки той огромности, которая к тому времени позабыта была, пожалуй, в простых перечислениях звездолётов и планет. И уже там, в первых этих повестях, в «Полдне…», в «Пути на Амальтею» начался процесс расширения их Вселенной, начался путь АВТОРА по имени Братья Стругацкие. Путь, который и есть ТО САМОЕ, а вернее САМОЕ ГЛАВНОЕ в их творчестве, – честное, мужественное и всегда доброжелательное исследование тех БОЛЬШИХ МИРОВ, которые располагаются совсем неподалёку от нас. Буквально за углом.
Вселенная эта будет с ними всегда; будет то одним, то другим своим краем возникать в целой череде их романов и повестей, она вынудит АВТОРА (а это, напомним – честный автор) пройти вместе с теми, кто соблазнился и действительно загадочными мирами, и действительно великолепной и лаконичной прозой, – ТЯЖКИЙ ПУТЬ ПОЗНАНИЯ.
Путь, который к концу творчества АВТОРА закончится едва ли не трагически – Вселенная Стругацких завершается романом «Волны гасят ветер», вещью очень не смешной.
С самого начала их творчество отличал дар одновременного расширения законов фантастического мира и НЕДОСТИЖЕНИЯ его границ, что, пожалуй, и было великой тайной их творчества, что и придавало их миру особый «стругацкий» аромат «бесконечности за углом».
И снова появлялись повести и романы с далёкими планетами, на которых происходили совершенно земные, но в силу законов жанра – гораздо более яркие, события, преломлённые через фантастическое и одновременно необыкновенно земное видение авторов. «Хищные вещи века» и «Жук в муравейнике», «Обитаемый остров» и «Малыш» - удивительные, как и всё у Стругацких, приключения души в обстоятельствах, близких к галактическим. И – неожиданность, вынос в иное: «Второе пришествие марсиан», фантазия по мотивам Уэллса о нашем родимом посконном спокойствии, когда есть чего жрать. А там вдруг - «Пикник на обочине», завораживающая поэма загадок и тайн и того, верхнего уровня, где все эти тайны – просто забытые на поляне игрушки. Даже Тарковскому не далась сразу эта вещь. Да и – вовсе не далась, потому что, всё одно замучив Стругацких тремя сценариями, заставил он их написать совсем другую вещь. Не хуже, наверно, но - другую. Кто видел «Сталкера» и читал «Пикник…» поверит мне. И снова у Стругацких путь не «вдаль», а «вглубь», работа на грани жанров: «фэнтези», «сайенс фикшн» и «реал фикшн». Достаточно назвать только: «Трудно быть богом», «За миллиард лет до конца света» и «Улитка на склоне». Каждое произведение – знаковое, за каждым целая дивизия тех, кому открылась дверь в осмысленную жизнь именно там. А «Град обреченный», а «Гадкие лебеди»? Да фантастика ли это? Ага! Самая настоящая. Только честная. О том, что – никаких сокровищ на халяву, даже если мир вокруг, как во сне, имеет одно лишь измерение – в прошлое. Каждое из них до сих пор читается на одном дыхании, до сих пор поражает обаянием особенной «таинственной» ясности и до сих пор неразгаданной тайны.
(Надо бы сообщить тут, что баловался я во времена оны иллюстрированием, баловался… Тянуло, ныло, обижало, когда видел, то, что читал, а нарисовано было совсем не то. А в те давние-давние времена, надо вам сказать, книжки выпускались порою иллюстрированными, вы не поверите! Простые книжки – и с картинками!
Помнится мне, обиделся я как-то на г-на Доре некоего, да и начал Данте рисовать. Но – бросил. И после того уж, всерьёз пошёл по Стругацким. С «Улитки» начал…)
Так что я хотел сказать, собственно?
Нет, я, конечно, скажу. Я скажу, например, что с НИМИ, с МИРАМИ этими вырос. Я, можно даже сказать, не повзрослел с НИМИ. С НИМИ вот теперь и помру, наверное. Был, правда, Бредбери ещё когда-то. Да только – русский Бредбери. А это – голая поэзия. Прищуренные глаза. Золотые яблоки солнца и марсианин, который не может не любить всех. Безопасность. Об этом бы поговорить.
А БРАТЬЕВ СТРУГАЦКИХ читать надо – это самый загадочный автор на Руси социалистической.
«Стажёры» я прочёл в пятнадцать… нет – в шестнадцать… нет – всё-таки в пятнадцать лет. В двенадцать прочёл Жюль Верна и Конан Дойля, в четырнадцать Беляева и Ефремова, а в пятнадцать – «Страну багровых туч», «Стажёры» и «Далёкую радугу». Так это ж когда было, граждане!
Однажды меня, тридцатипятилетнего обалдуя (считайте, когда это было, ежели теперь мне - шестьдесят один), приволокли на семинар, который вёл самый настоящий, совершенно живой, и более того – снисходительный Борис Стругацкий. И вот тогда я, тридцатипятилетний,… ну, вы помните, кто… впервые впал в кратковременное, но полное ИЗУМЛЕНИЕ. Я обнаружил въявь и вплоть, что живу в одном с ним времени.
Потом, правда, пообвык маленько, пообтёрся, научился отвечать: «Не могу… К Стругацкому, понимаешь, на семинар надо…» А переспрашивающих добивал, торжествуя: «Ну, конечно, к тому самому! К какому же ещё!»
А ещё потом пошли времена, когда другое совсем ИЗУМЛЕНИЕ вошло в мою жизнь властно и победительно, существенно потеснив иллюстрирование летописей в жанре фантастики. Россия-матушка занялась любимым своим занятием – свержением кумиров и бритьём боярских бород, потому что в России, как стало мне ясно тогда, свято верят в чудеса. В России верят тому, что сбритая (или отросшая) борода – это ОКНО В ЕВРОПУ.
Я – очень весёлый человек. Но только, когда не злюсь. Злюсь я довольно часто, но в остальное время – весел, добродушен и доволен почти всем окружающим. Я очень благожелательно думаю о том, как любят здесь чудеса. Любят попадать в Париж просто так, через окошко, любят фехтование на светящихся мечах, очень любят халяву в виде колдовства и сокровищ, невесть откуда насыпавшихся, – и, давайте уж скажем так же доброжелательно, – туго подходят к пониманию чуда жизни в своей собственной и в общей нашей бесконечной вселенной. Может быть, поэтому в России так мало настоящих фантастов, а какие и есть – неведомы почтенной публике, читающей взахлёб книжки, на обложках которых не повернуться от чешуйчатых монстров, холёных дикарей и анилиновых красавиц в межпланетном белье и очень провинциальном макияже.
(Мало нам пишущих всякую дрянь, так и рисующие туда же, холера им в бок! Да ну их, в самом-то деле, художников этих! Ну, ведь самих Стругацких же умудрились в сине-красно-зелёное раскрасить, да автоматами обвешать!
Я к тому, однако, что обложка – дверь в книгу. И если на двери нарисован красный фонарь, то угадайте с трёх раз, для кого раскрашивали эту дверь?)
О чём это я, господи! Простите великодушно!
Первое.
В России нынешней, где без проблем прочесть всё: от Кундеры и Мураками до Дарьи Донцовой и прочих уровня плинтуса, и всё – новенькое, незнакоменькое, с пылу, да с жару – в России этой помнят и читают Аркадия и Бориса Стругацких! С ума сойти можно! Стругацких (вы будете смеяться!) нынешние пацаны зачитывают, и за КРУТОГО автора почитают. Не за КЛЁВОГО и не за ПРИКОЛЬНОГО, а за – КРУТОГО. Правда-правда. Факты имеются. А ведь ОНИ, Стругацкие, то есть, по разумению моему – единственные у нас классики настоящей, то есть – честной, то есть не для защиты зубов от кариеса, фантастики. Это они поначалу весело, а под конец невыразимо печально, провели нас, любителей чудес, сквозь чудеса и бездны нашей скучноватой, нашей удивительной и страшной жизни. И, может быть, даже объяснили некоторым, где они, чудеса. Чего бы, казалось, нынешним пацанам-то до всего до этого?
Придумывали всякие названия: ТУРБОРЕАЛИЗМ, МИСТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ, РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКА – богатые слова! А у Стругацких, вне определений – ЧЕСТНАЯ фантастика. Там где живём – там и фантастика, но – без дураков и поклонов в сторону почтенной публики. До конца. И никакого фруктового аромата. И никаких сокровищ на халяву. Никаких. Грустно, граждане!
Второе.
Покорный ваш слуга многих авторов иллюстрировал. Даже Фёдор Михалыч не уцелел. Даже некий г-н Данте, как упоминалось, не ушёл от судьбы – под недрогнувшую руку пришёлся. Авторы беззащитны в данном случае. Плохо ли, хорошо ли получилось у вашего покорного слуги – это совсем другой и очень тонкий вопрос. Иллюстраторы народ особенный, сурьёзный и неструктурированный. Коли не так что-то, и Фёдор Михалычу не побрезгуют в загривок – писать надо лучше! Но всегда-то он, ваш покорный слуга, работал с ЧУВСТВОМ ГЛУБОКОГО УДОВЛЕТВОРЕНИЯ. Потому что у него, у нахала, меньше или больше, но получалось выразить, что хотел. И только Стругацкие не поддались, о чём имелся случай изложить однажды одному господину издателю, да тот пренебрёг, не посочувствовал. Говорил я ему, говорил, что Кандида не нарисуешь, и Румату не нарисуешь, наизнанку вывернешься, а не выйдет. Уши придумать не выйдет – не тот автор.
Там, у Стругацких, говорил я, и без нас, умных, всё уже есть, а может быть там и лишнего чего припасено. На потом. Зачем пририсовывать? Нарисуешь – всё пропадёт, засохнет Лес.
И нарисуйте, обратно же, «ведьмин студень». Нарисуйте конец пути в «Граде обреченном» и бесконечный дождь, голого вепря Ы или дерево в «Миллиарде…». Нарисуйте мир, основным свойством которого будет ТАИНСТВЕННАЯ ЯСНОСТЬ. Ну? Не выйдет!
Ну, хорошо. Знаменитая ПОВЕСТЬ ДЛЯ НАУЧНЫХ СОТРУДНИКОВ МЛАДШЕГО ВОЗРАСТА – чего там мучиться, казалось бы, да? Необыкновенный простор для всякого рода иллюстраторов, так что ли? А Наина Киевна с её дивным басом? А, нахал Корнеев? А кот, говорящий конфиденциально: «Не советую… Мнэ-э… Съедят». А кадавр, который жрал? Не сфотографировать же этого. И по причине-то очень простой – и так хорошо. Только Гоголь, говоря по секрету, не поддаётся ещё фотографированию. НОС рисовать не интересно, поскольку чтение это – вполне самодостаточное.
Такая вот литература. Ловушка форменная. Чем хуже выходит, тем больше хочется.
(Тишком, да бочком, взял и подбросил критерий великим – самого себя! Наглец, разумеется! Но как не вспомнить о прекрасном качестве всех НАСТОЯЩИХ АВТОРОВ – снисходительности, и о словах Бориса Натановича, кои выбить достойно только на мраморе: «Писать фантастику – это всё-таки лучше, чем пьянствовать в подворотне». Полагаю, что и иллюстрировать фантастику – это всё-таки лучше, чем быть депутатом).
Третье.
Помимо того, что братья Стругацкие поначалу создали у нас (просто создали – на машинке напечатали где-то между Ленинградом и Москвой) настоящую фантастику, они же – и целую школу профессиональной фантастики тут запустили. Школа эта по слухам, пережила и Советскую власть, и социалистический реализм, и блатную романтику иных социальных формаций, и возможно даже ныне прозябает где-то. И как бы ни храбрились нынешние – все они, если не из плаща Руматы Асторского вышли, то уж выскочили из-под дивана Витьки Корнеева – это непременно. И, поскольку ПРЕЖДЕ были Стругацкие, ТЕПЕРЬ понятно, что чего стоит. Что мыльная опера на фоне Галактики, это, безусловно, хорошо, полезно и разумно, но – дёшево.
А вообще-то грустно, господа-товарищи. Потому что МИРЫ УПОМЯНУТОГО АВТОРА нужно было назвать: ТЯЖКИЙ ПУТЬ ПОЗНАНИЯ, но так уже назвали однажды – и совсем не то. А можно бы ещё и вот как: ДУДОЧКА КРЫСОЛОВА. Потому что мы послушно прошли за нею через рай коммунизма, по чистилищу его, и забрели потом в ад – да и остались там, в аду – все пути открыты. Дальше уже сами. Но лично я хочу продолжения. Я не приучен ходить сам. Я хочу знать, что дальше!
Только КРЫСОЛОВА уже нет, и учеников не оставил. Учил, да не тому. Хвалил, да лукаво. Вот она, дудочка, – да никто поднять не может.
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон;
Но, впрочем, не забыто ни единой
Регалии; отлично выбрит он;
Темляк на шпаге; всё по циркуляру —
Лишь панталон забыл надеть он пару.
2
И надо же случиться на беду,
Что он тогда лишь свой заметил иромах,
Как уж вошел. «Ну, — думает, — уйду!»
Не тут-то было! Уж давно в хоромах.
Народу тьма; стоит он на виду,
В почетном месте; множество знакомых
Его увидеть могут на пути —
«Нет, — он решил, — нет, мне нельзя уйти!
3
А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
И вот бочком прокрался он к камину
И спрятался по пояс за экран.
«Эх, — думает, — недурно ведь, канальство!
Теперь пусть входит высшее начальство!»
4
Меж тем тесней всё становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в аале раздавался звук;
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными. Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.
5
Вошел министр. Он видный был мужчина,
Изящных форм, с приветливым лицом,
Одет в визитку: своего, мол, чина
Не ставлю я пред публикой ребром.
Внушается гражданством дисциплина,
А не мундиром, шитым серебром,
Всё зло у нас от глупых форм избытка,
Я ж века сын — так вот на мне визитка!
6
Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, — подумал он, — коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает! Что ж! Быть может! Подождем!»
7
Министр меж тем стан изгибал приятно:
«Всех, господа, всех вас благодарю!
Прошу и впредь служить так аккуратно
Отечеству, престолу, алтарю!
Ведь мысль моя, надеюсь, вам понятна?
Я в переносном смысле говорю:
Мой идеал полнейшая свобода —
Мне цель народ — и я слуга народа!
8
Прошло у нас то время, господа, —
Могу сказать; печальное то время, —
Когда наградой пота и труда
Был произвол. Его мы свергли бремя.
Народ воскрес — но не вполне — да, да!
Ему вступить должны помочь мы в стремя,
В известном смысле сгладить все следы
И, так сказать, вручить ему бразды.
9
Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Гнуснейшее меж всеми преступленье!
10
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и, став на свой гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?»
11
Раадался в зале шепот одобренья,
Министр поклоном легким отвечал,
И тут же, с видом, полным снисхожденья,
Он обходить обширный начал зал:
«Как вам? Что вы? Здорова ли Евгенья
Семеновна? Давно не заезжал
Я к вам, любезный Сидор Тимофеич!
Ах, здравствуйте, Ельпидифор Сергеич!»
12
Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.
Он и к тому, и тем не пренебрег:
Взял под руку его: «Ах, Антипатор
Васильевич! Что, как ваш кобелек?
Здоров ли он? Вы ездите в театор?
Что вы сказали? Всё болит живот?
Aх, как мне жаль! Но ничего, пройдет!»
13
Переходя налево и направо,
Свои министр так перлы расточал;
Иному он подмигивал лукаво,
На консоме другого приглашал
И ласково смотрел и величаво.
Вдруг на Попова взор его упал,
Который, скрыт экраном лишь по пояс,
Исхода ждал, немного беспокоясь.
14
«Ба! Что я вижу! Тит Евсеич здесь!
Так, так и есть! Его мы точность знаем!
Но отчего ж он виден мне не весь?
И заслонен каким-то попугаем?
Престранная выходит это смесь!
Я любопытством очень подстрекаем
Увидеть ваши ноги... Да, да, да!
Я вас прошу, пожалуйте сюда!»
15
Колеблясь меж надежды и сомненья:
Как на его посмотрят туалет, —
Попов наружу вылез. В изумленье
Министр приставил к глазу свой дорнет.
«Что это? Правда или наважденье?
Никак, на вас штанов, любезный, нет?» —
И на чертах изящно-благородных
Гнев выразил ревнитель прав народных.
16
«Что это значит? Где вы рождены?
В Шотландии? Как вам пришла охота
Там, за экраном снять с себя штаны?
Вы начитались, верно, Вальтер Скотта?
Иль классицизмом вы заражены?
И римского хотите патриота
Изобразить? Иль, боже упаси,
Собой бюджет представить на Руси?»
17
И был министр еще во гневе краше,
Чем в милости. Чреватый от громов
Взор заблестел. Он продолжал: «Вы наше
Доверье обманули. Много слов
Я тратить не люблю». — «Ва-ва-ва-ваше
Превосходительство! — шептал Попов. —
Я не сымал... Свидетели курьеры,
Я прямо так приехал из квартеры!»
18
«Вы, милостивый, смели, государь,
Приехать так? Ко мне? На поздравленье?
В день ангела? Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
Вон с глаз моих! Иль нету — секретарь!
Пишите к прокурору отношенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
19
Но, строгому благодаря надзору
Такого-то министра — имярек —
Отечество спаслось от заговору
И нравственность не сгинула навек.
Под стражей ныне шлется к прокурору
Для следствия сей вредный человек,
Дерзнувший снять публично панталоны.
Да поразят преступника законы!
20
Иль нет, постойте! Коль отдать под суд,
По делу выйти может послабленье,
Присяжные-бесштанники спасут
И оправдают корень возмущенья;
Здесь слишком громко нравы вопиют —
Пишите прямо в Третье отделенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
21
Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»
22
Министр кивнул мизинцем. Сторожа
Внезапно взяли под руки Попова.
Стыдливостью его не дорожа,
Они его от Невского, Садовой,
Средь смеха, крика, чуть не мятежа,
К Цепному мосту привели, где новый
Стоит, на вид весьма красивый, дом,
Своим известный праведным судом.
23
Чиновник по особым порученьям,
Который их до места проводил,
С заботливым Попова попеченьем
Сдал на руки дежурному. То был
Во фраке муж, с лицом, пылавшим рвеньем,
Со львиной физьономией, носил
Мальтийский крест и множество медалей,
И в душу взор его влезал всё далей.
24
В каком полку он некогда служил,
В каких боях отличен был как воин,
За что свой крест мальтийский получил
И где своих медалей удостоен —
Неведомо. Ехидно попросил
Попова он, чтобы тот был спокоен,
С улыбкой указал ему на стул
И в комнату соседнюю скользнул.
25
Один оставшись в небольшой гостиной,
Попов стал думать о своей судьбе:
«А казус вышел, кажется, причинный!
Кто б это мог вообразить себе?
Попался я в огонь, как сноп овинный!
Ведь искони того еще не бе,
Чтобы меня кто в этом виде встретил,
И как швейцар проклятый не заметил!»
26
Но дверь отверзлась, и явился в ней
С лицом почтенным, грустию покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором шитым,
И про себя шептал: «Так! Это он!
Таким он был едва лишь из пелён!
27
О юноша! — он продолжал, вздыхая
(Попову было с лишком сорок лет), —
Моя душа для вашей не чужая!
Я в те года, когда мы ездим в свет,
Знал вашу мать. Она была святая!
Таких, увы! теперь уж боле нет!
Когда б она досель была к вам близко,
Вы б не упали нравственно так низко!
28
Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
29
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитёй за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!
30
Что слышу я? Ни слова? Иль пустить
Уже успело корни в вас упорство?
Тогда должны мы будем приступить
Ко строгости, увы! и непокорство,
Сколь нам ни больно, в вас искоренить!
О юноша! Как сердце ваше черство!
В последний раз: хотите ли всю рать
Завлекших вас сообщников назвать?»
31
К нему Попов достойно и наивно:
«Я, господин полковник, я бы вам
Их рад назвать, но мне, ей-богу, дивно...
Возможно ли сообщничество там,
Где преступленье чисто негативно?
Ведь панталон-то не надел я сам!
И чем бы там меня вы ни пугали —
Другие мне, клянусь, не помогали!»
32
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
33
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...«»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!
34
Явились тут на нескольких листах:
Какой-то Шмидт, два брата Шулаковы,
Зерцалов, Палкин, Савич, Розенбах,
Потанчиков, Гудям-Бодай-Корова,
Делаверганж, Шульгин, Страженко, Драх,
Грай-Жеребец, Бабиов, Ильин, Багровый,
Мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих,
Бурдюк-Лишай — и множество других.
35
Попов строчил сплеча и без оглядки,
Попались в список лучшие друзья;
Я повторю: как люди в страхе гадки —
Начнут как бог, а кончат как свинья!
Строчил Попов, строчил во все лопатки,
Такая вышла вскоре ектенья,
Что, прочитав, и сам он ужаснулся,
Вскричал: «Фуй! Фуй!» задрыгал —
и проснулся.
36
Небесный свод сиял так юн я нов,
Весенний день глядел в окно так весел,
Висела пара форменных штанов
С мундиром купно через спинку кресел;
И в радости уверился Попов,
Что их Иван там с вечера повесил, —
Одним скачком покинул он кровать
И начал их в восторге надевать.
37
«То был лишь сон! О, счастие! О, радость!
Моя душа, как этот день, ясна!
Не сделал я Бодай-Корове гадость!
Не выдал я агентам Ильина!
Не наклепал на Савича! О, сладость!
Мадам Гриневич мной не предана!
Страженко цел, и братья Шулаковы
Постыдно мной не ввержены в оковы!»
38
Но ты, никак, читатель, восстаешь
На мой рассказ? Твое я слышу мненье:
Сей анекдот, пожалуй, и хорош,
Но в нем сквозит дурное направленье.
Всё выдумки, нет правды ни на грош!
Слыхал ли кто такое обвиненье,
Что, мол, такой-то — встречен без штанов,
Так уж и власти свергнуть он готов?
39
И где такие виданы министры?
Кто так из них толпе кадить бы мог?
Я допущу: успехи наши быстры,
Но где ж у нас министер-демагог?
Пусть проберут все списки и регистры,
Я пять рублей бумажных дам в залог;
Быть может, их во Франции немало,
Но на Руси их нет — и не бывало!
40
И что это, помилуйте, за дом,
Куда Попов отправлен в наказанье?
Что за допрос? Каким его судом
Стращают там? Где есть такое зданье?
Что за полковник выскочил? Во всем,
Во всем заметно полное незнанье
Своей страны обычаев и лиц,
Встречаемое только у девиц.
41
А наконец, и самое вступленье:
Ну есть ли смысл, я спрашиваю, в том,
Чтоб в день такой, когда на поздравленье
К министру все съезжаются гуртом,
С Поповым вдруг случилось помраченье
И он таким оделся бы шутом?
Забыться может галстук, орден, пряжка —
Но пара брюк — нет, это уж натяжка!
42
И мог ли он так ехать? Мог ли в зал
Войти, одет как древние герои?
И где резон, чтоб за экран он стал,
Никем не зрим? Возможно ли такое?
Ах, батюшка-читатель, что пристал?!
Я не Попов! Оставь меня в покое!
Резон ли в этом или не резон —
Я за чужой не отвечаю сон!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
