Где-то на невинномысском горячем перроне, до чеченской ещё войны, там, где полчаса стоял когда-то очень давно мой поезд, осталась жить-горевать рыжая дворняга, короткошерстная низенькая сука без правой передней лапы - инвалидка. Культя дёргалась иногда - отсутствующая нога пыталась ходить. Дворняга, ныряя мордой, подковыляла к вагону и с более ли менее безопасного расстояния поглядела на нас, вышедших покурить, вопрошающе, но без особой надежды.
- Ого, ты смотри! - сказал кто-то. - Колесом срезало!..
Хорошо - была у меня недоеденная курица, а ехать всего ничего оставалось. Вынес. Но, прежде чем припрыгать к куску, она, разумная тварь, пытливо поглядела мне в глаза и, решив, по размышлении, рискнуть всё-таки, деликатно ухватила курицу из руки - и слопала в два глотка. На второй кусок, уже размягчённая, она прежде нагляделась как следует, улёгшись рядом с ним на корявый асфальт, искоса нагляделась, как бы не зная ещё вовсе, что достанется он ей, кусок этот, - и только помечтавши хорошенько, подобралась, вскарабкалась на три свои лапы и съела - опять-таки мгновенно, но опрятно и подборчиво.
Убожество явно прибавляло ей благородства. Потом я чесал ей за ухом, а она блаженствовала, припав носом к асфальту, жмурилась и сдвигала чёрные комочки бровей. А надоело мне чесать - поглядела снизу, помолчала, да и похромала в сторонку к белому кирпичному заборчику станционному, и там плюхнулась в пыль, выставив на солнце неожиданно выпуклый бок, - рыжая сука, убогая интеллигентка.
Она никому не завидовала, ни к кому не испытывала ненависти, краткое время, глядя на меня, была преисполнена доброжелательности... Но главное - никому не завидовала.
А я представил себя в её шкуре, я просто подумал вдруг, что по какой-либо случайной сцепке мировых нитей, по равнодушному капризу паучих-Мойр, по иному совсем повороту реальности, моё, но скудное и отрывистое Я вполне могло бы влететь в это смердящее тельце с маленьким черепом и без одной лапы к тому же... Я только представил это себе, как уже почувствовал жгучую обиду на всё мироздание!
Если бы не воображение, страдания исчезли бы, оставив одну только боль.
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
