Свинг - разновидность оркестрового джаза, а так же танец, появившийся в поздние 20е-40е годы прошлого столетия. " Эпоха свинга" - легкого и непринуждённого, воздушного и многообещающе кокетливого. Хочется вернуться во время, в которое ты опоздал родиться, укутаться в голос Билли Холидэй и Фрэнка Синатры. "Осень в Нью-Йорке" обволакивает и рождает в душе светлую грусть, радугой отражаясь в слезе, застывшей на кончике ресниц. Современный Нью-Йорк сохранил привкус тех лет. Этот город вообще склонен к ностальгии. Клуб "Swing 46" - джазовый островок в центре Манхэттэна. Он расположен на 46 улице между 8-й и 9-й Авеню. Красный бархат драпировок, полумрак и шарм послевоенных лет. Сцена, ждущая музыкантов, и паркет, притихший в предвкушении летящих пар. Вечер неспешно растекается по улицам Нью-Йорка. Наступает время, когда совершенно неожиданно ты можешь оказаться затерянным в прошлом.
Устраиваюсь поуютнее за барной стойкой, получаю в ответ белозубую улыбку бармена и вопрос: " Как всегда? С лаймом?" - это относительно джина с тоником. Джейк - так зовут симпатичного паренька, работает здесь недавно. Он приехал из Калифорнии и влияние шумного мегаполиса дало о себе знать: " Джейк, у тебя уже Нью-Йоркский акцент! А ты здесь всего два месяца.." Смеётся в ответ. Туристы в Большом Яблоке - это особая категория, но они очень гармонично вливаются в настроение вечера. Соседи слева приехали из Чикаго. " Как вы нашли это музыкальное пристанище?" - "Случайно..но, кажется, угадали.." К концу вечера стало ясно, что будут обиды, если не соберусь в гости к чикагским, вновь приобретённым друзьям. Соседи справа - из Швейцарии. Пройдя пешком пол- Манхэттэна, с воодушевлением поглощали десерт, запивая его красным "Мерлот". " Мы завтра улетаем в Монреаль. Поехали с нами!" Почему бы и нет, если бы не работа...Пара из Лондона - немного чопорная, но улыбающаяся средних лет дама, с явными африканскими "корнями" и её спутник, похожий на важного лорда.
Мир сузился до размеров клуба и взорвался ожиданием чуда. На сцене неспешно рассаживались музыканты, такие же колоритные, как и музыка, которую они извлекут из своих саксофонов и скрипок. Хозяин заведения по имени Джон раздаривал гостям хорошее настроение как конфетти. Подлетев ко мне, выудил практически ниоткуда тарелку с ароматным стэйком и радостно сообщил: " Сам приготовил. Только что. Для тебя!!" Странно, всегда думала, что женщинам принято дарить цветы....Но физиономия Джона излучала такую радость, что я решила - стэйк, в конце концов, тоже не самый плохой подарок....!
Музыка....всё накрыла волной музыка...Она плыла над головами и отражалась искорками в бокалах. "Autumn in New York"...и забывалось, что на улице зима..., и что снежные хлопья к утру опять укроют улицы..., и что своя личная боль, глубоко засевшая и холодящая кожу, не будет давать уснуть ночами..." Autumn in New York"...пел артист...и с ним пел зимний, ожидающий утра город...."Осень в Нью-Йорке...Почему же она так зовёт...Она заставляет меня думать, что я дома...она даёт обещание новой любви..."
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
