Редактор газеты администрации небольшого городка Марина Семеновна Водопланова, незамужнаяя и бездетная худая молодая женщина в глухом сером костюме, сама серая и бесполая, с тонким лицом, подверженным нервному тику, спешила по коридору редакции в зал собраний, где была запланирована летучка.
За ней семенила короткими толстыми ножками ответсекретарь Даздраперма Ивановна Горбунова, молодящаяся дама в блестящей вечерней кофте, в оранжевой, со складками, юбке до пят, обремененная тремя детьми, пьющим мужем, лишним весом, массивным лицом с ярко накрашенными губами и крупными золотыми серьгами “а-ля советская продавщица”.
Начав с похвалы в адрес сотрудников, оперативно завершивших материалы для очередного номера газеты, редактор перешла к плану работы над следующим выпуском. Озвучивая темы публикаций и распределяя их между журналистами, Марина Семеновна недовольно косилась в сторону ответсекретаря. Она пыталась понять, что в подчиненной сегодня раздражает особенно сильно. Вульгарная одежда, безвкусное украшение в ушах, грубые манеры – все это нервировало привычно, фоново, так что Водопланова почти уже не замечала, как понижается ее настроение при виде Горбуновой. Но в этот раз было что-то новое, что особенно сильно мешало.
- Старословцева, вам надо взять интервью у руководителей двух наших крупных городских предприятий. О планах администрации на следующий месяц и ремонте дороги на улице Ленина пусть пишет Хорькова. Хроника событий за прошедшую неделю и поздравление с днем рождения Абрама Борисовича, зама нашего главы администрации, на совести Бормотухиной, – привычно раздает задания редактор. Резко повернувшись в сторону Горбуновой, она пристально смотрит на свою помощницу. Та любуется на себя в карманное зеркальце и явно мыслями витает где-то за пределами редакции.
- Даздраперма Ивановна, какие из перечисленных материалов пойдут на передовицу? – ледяным тоном возвращает ее на землю Марина Семеновна. Ответсекретарь мнется, ее лицо покрывается пятнами, на нем застывает глупое выражение. Понятно, что женщина ничего не слышала и не знает, о чем шла речь.
И в этот момент Водопланова вдруг понимает, что так особенно сильно ее раздражало в нерадивой помощнице: ее глаза, раньше терявшиеся на фоне ярко-розового пятна губ, сегодня были густо намазаны синими тенями. И духами от нее пахнет. И за темой собрания не следит. Амуры в голове у тетки, не иначе! Любовника себе нашла и это при живом-то муже!
От этого внезапного озарения одинокая Марина Семеновна мгновенно озверела и стала кричать что-то гневное. На что Горбунова подбоченилась и нагло ответила:
- А чего я не так сделала-то?
Утихнув, Марина Семеновна стала смотреть на искусственно раздутые губы Горбуновой, ее вульгарные серьги, толстые пальцы, постукивающие по столу золотистой ручкой. Вспомнила, как прочила на место ответсекретаря свою единственную подругу, но вынуждена была уступить настойчивой рекомендации одного из замов главы администрации. А подруга, между прочим, не найдя работы по специальности, уехала в другой такой же небольшой городок. И теперь Водоплановой не с кем общаться долгими осенними вечерами. И вынуждена терпеть хамство этой беспринципной протеже администрации, смотреть на ее вульгарную одежду и завидовать – да-да, завидовать – ее успеху у мужчин. Нет, только не это!
Снова впав в гнев, редактор опять закричала, распаляя себя издаваемым шумом все больше. Заведясь основательно, она вдруг послала матом свою подчиненную. И замолчала. В наступившей тишине слышно было лишь жужжание последней не уснувшей мухи. Нервно захлопнув блокнот, Водопланова вскочила, уронила стул и, пнув дверь, громко затопала в сторону кабинета, громко говоря что-то раздраженное в адрес вечно сонного и напуганного секретаря.
- Ну дела… – прокомментировала независимая Бормотухина. На нее зашикали. Побледневная Горбунова достала пудренницу и стала поправлять макияж. Зазвонил телефон, кто-то поднял трубку, остальные, как по команде, высыпали в курилку.
Серые тучи медленно ползли по серому небу. Дым от сигарет серым туманом устремлялся вверх. Серый кот во дворе медленно лакал что-то серое из стального блюдца. А серая пуговица на модном сером пальто Бормотухиной уныло свисала, грозя в любой момент оторваться и брякнуться в серую лужу. Казалось, сама природа удивлялась всплеску энергии редактора, всем своим существом говоря: «Чего волноваться-то? Все у нас как всегда, уныло и размеренно».
- И так будет всегда. И я буду всегда такой. Скучной. Сухой. Одинокой. Никому не нужной, – шептала Водопланова, прижавшись лбом к холодному стеклу и нервно кусая тонкие ответренные губы.
Спустя два часа привычная жизнь редакции вроде бы наладилась. Корреспонденты приставали по телефону к информаторам, привычно отбивались от назойливых читателей, бегали на интервью. Даздраперма Ивановна гоняла чай с рекламщицей Морозовой, ведя бесконечные беседы о погоде, мужчинах, детях и тряпках. Секретарь по второму кругу обновляла лак на ногтях, сплетничая по телефону с подружкой. Только Водопланова тихо сидела в своем кабинете, не подавая признаков жизни.
Время близилось к обеду. И помощница решилась побеспокоить начальницу, постучав в кабинет и как ни в чем не бывало предложив ей чаю с гренками, а заодно поинтересовавшись, будут ли они дальше распределять передовицы.
Редактор вздохнула и отправилась работать. Быстро и четко она закончила распределять задания. Просмотрела уже готовые полосы, дала необходимые указания по поводу будущих. Вчитываясь в тексты, она чутко прислушивалась к звукам за спиной. Услышав чей-то шепот, дернулась. Обернувшись и встретившись взглядом с одной из сотрудниц, скрипнула зубами. Вернувшись в кабинет, она стала размышлять, в самом деле ли коллектив объединился против нее, что-то замышляет, поглядывая на нее со значением, или ей это показалось. К вечеру Водопланова кое-как примирилась с тем, что произошло. Тем более, что ответсекретарь благоразумно не появлялась ей на глаза. Но вдруг в соседнем кабинете раздался смешок. И Марина Семеновна опять решила, что это обсуждают утреннее безобразное происшествие.
“Завтра пойду к шефу на ковер и поставлю ультиматум: или я, или она. Конечно же, выберут меня, молодого, перспективного, опытного специалиста с отличными характеристиками с прежнего места работы и из университета”, – подумала Марина Семеновна. Тут ей на память пришла сцена из студенческой жизни: как хором разбирали публикацию, в которой клеймили позором девушку, воспользовавшуюся служебным положением в собственных интересах. Преподаватель тогда сказала: “У вас постоянно будут похожие соблазны. И от того, сможете ли вы их преодолеть, зависят ваши профессиональный рост и самоуважение”.
- А я ведь с гордостью подумала про ответсекретаря, что никогда не стану такой продажной и пронырливой, как она. И вот на тебе, опустилась. Правда, пока мысленно, но все равно, стыдно. Нет, не буду ставить ультиматум, это нечестно с моей стороны.
Стала перебирать варианты. Поговорить с ней, публично принести извинение? Но что подумают она и другие подчиненные? Что редактор струсила? Это может разложить дисциплину.
Уйти самой? Это будет выглядеть не слабостью даже, а трусостью. Трусихой она и была, но ни за что не согласилась бы показать этого другим.
Промолчать тоже было невозможно. Она не была настолько черствой и эгоистичной, понимала, что ее просто загрызет больная совесть.
- А пусть она на меня в суд подаст! – осенило редактора.
В этот момент раздался стук в дверь кабинета.
- Марина Семеновна, вы были совершенно правы в своем замечании. Я приношу извинения и заверяю, что подобного больше не повторится.
Редактор тупо смотрела на унижающегося ответсекретаря.
“Нет, так нельзя, такой поворот меня не устраивает!”
- Вы должны уволиться. Вы сами понимаете, после случившегося инцидента оставаться вам здесь нельзя. Но у вас есть возможность подать на меня в суд за публичное оскорбление. Свидетели имеются, препятствовать им я не стану.
- И подам!
«А что суд? Суд тоже будет на моей стороне. Или до него вообще дело не дойдет. Объявят нам обеим выговор и заставят примириться. А потом пожурят кулуарно», – ночью мучилась мыслями редактор.
Поразмышляла еще немного на тему того, что образование в наше время играет решающее значение. Вот не отучилась в свое время та тетка в институте, закончила свое ПТУ, решив, что пришла пора семьей обзаводится, а теперь выросла такой ограниченной. И дети у нее такие. И муж поэтому пьяница. И любовник наверняка умом не наделен. Ведь умным мужчинам интересней с образованными, с которыми можно о звездах поговорить, а не только о кухне-магазинах-детских соплях.
А она сама? О чем с ней, редактором газеты, можно говорить, кроме как о звездах?
Посмотрела на себя в зеркало пристально. Посчитала морщинки у глаз. Задумалась о том, что не так уж молода уже, а не познала радость материнства и не познает уже, поздно. И выквакивать в своем болоте до скончания придется монологи, никакого хорового пения. Потому что в сером костюме больше на летучую мышь напоминает. Ну разве ж принц на нее такую позарится? А тут еще и человека обидела, поставила в невыносимые условия. Теперь ей увольняться придется, а детей-то кормить надо, и муж пьяница, и любовника содержать…
Заварила кофе, да так и не выпила. Прикурила сигарету и положила в пепельницу, где она истлела, позабытая. Набрала в ванную воды, но не стала купаться.
«Все не то, все не то, надо найти выход», – ломала голову Марина Семеновна.
Наутро Водопланова приняла единственно верное, на ее взгляд, решение. Повесилась.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
