... ежемесячно оживающий мертвец, виновато улыбающийся, с развороченными внутренностями под полусгнившим пиджаком... Мертвец, в которого на один день вдыхается чудовищная жизнь вместе с благородным безумием и одуряющей гармонией. Этот мертвец с прекрасными голубыми глазами, вынутыми у живого человека, зовётся Веничкой и должен проехать от Москвы-Курской до Петушков, где его ждёт другой мертвец – младенец.
Страшно это всё, потому что никто мертвеца толком не видит; страшно, потому что в этих самых Петушках (... гребешки, поросята - сырое кладбищенское хихиканье...) далеко, далеко, но с пронзительной слышимостью, сквозь электрический взвой и взлязг произносится одна единственная буква Ю; потому что мертвец глядит в окошечки чужих глаз и ловит людей в прицельный фокус, улыбаясь (... кубанской, до магазина...), и непрерывная логика мёртвых стремительно застывающим раствором заполняет свободное пространство, и электричка поднимается в ночное небо, и мчится под нежные песни как бы хмельных и усмешливых ангелов в иное небо, в МОСКВУ-МЁРТВУЮ, и мертвец умирает вновь.
Ни для одной из двух страшных болезней российских не дала КУЛЬТУРА лекарства, хотя и вызывалась в лекари неоднократно. Пьянством умилялась она, различая в нём размах и скрытую трагедию, да и успокаивалась им же, поскольку глядела на диковатый свой народ с опаской. Воровством интересовалась, полагая его следствием ОСОБЕННОЙ неприобщённости к культуре. От страшных болезней этих, когда впрямую спросили, предложила она аспирин, АМНИСТИЮ, названную СВОБОДНЫМ РЫНКОМ, и постаралась не увидеть пущего пьянства и тотального воровства, последовавшего за льстивыми славословиями в адрес тех, кого определено было звать предпринимателями.
...хотя, возможно, что и настоящее и единственное лекарство давать сюда уже поздно. Им может быть, по мнению провинциальному нашему, только НАСТОЯЩАЯ ИСТОРИЯ, да как состояться ей, когда соседи ушли по временам туда, где мы уже ничего не понимаем, но влезаем вслед и ломаем себе жизнь по неразумению обстоятельств НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ.
...до Петушков добирался уже не совсем настоящий человек, а наркоман, нанюхавшийся Достоевского.
Когда-то давно, в те незапамятные времена, когда провинциал наш был студентом, а на трёху можно было очень прилично ОТКУШАТЬ, общага родимая одарила его одним мерзким условным рефлексом. Дело в том, что достаточно часто, просыпаясь в субботу, добирался он по утренним своим делам до соответствующих мест по тропинке протоптанной в коридоре ранними нетерпеливцами среди засыхающей блевотины. Иногда и умыться не удавалось - раковины были под край... Девятнадцатилетние пацанята пили безобразно, из принципа, до отравлений... Многие так и спились. И провинциалу нашему досталось повытаскивать из-под них простыни - из гордыни своей он не напивался до свиней. С тех весёлых времён так и остался в провинциале нашем кислый этот запах, так и поднималась к горлу его тошнота, едва замечал он початую бутыль. И конечно ненависть его к Веничке хоронилась именно в этом условном рефлексе. Ненависть к интеллигентам, замирающим от восторга перед философской и поэтической блевотиной ПЕТУШКОВ. Подлинной, как и всякая блевотина.
И ещё... Был, по-моему, некий, не отмеченный никем отрезок временной, где-то в конце шестидесятых - начале семидесятых, когда люди (по крайности – в больших городах хотя бы), расселившись по более ли менее отдельным квартирам, худо-бедно одевшись, наконец, во что-то, нарадовавшись, наконец, на холодильники свои убогие и телевизоры свои чёрно-белые, стали вдруг как-то стесняться сквернословия, стали выказывать некое внутреннее достоинство своё. Блевотина начала уходить из символов. Нет же – не удалось. И не райкомы были тому виной – райкомы порождали анекдоты, а не вредные привычки. Подражали кумирам – и в пьянстве, и в дерьмословии. Полная и окончательная зависимость интеллигентского сознания от ВЫСОКОЙ МОДЫ тут же, как только начал остепеняться народ, кинула образованных в море отборного мата – это стало престижно. Обыватели тех миров, что имели неплохую, по количеству понятого, историю, скалятся и тычут пальцами в живописно запачканное бельё, которым гордится вольный художник. Пьяные откровенности творческой личности держаться там под пуленепробиваемым стеклом рассудочной отстранённости. Художества – художествами, но делу – время. У нас же писатели и скульпторы были совестью нации и героями обозримых времён, для нас их дерьмо было священным, и мы снова вернулись к умилению перед початой поллитровкой и мату. Это стало весело и как-то очень напоминало протест. Райкомы, неофициально одобрявшие МАТЕРНУЮ БЛИЗОСТЬ К НАРОДУ, в расчёт и сравнение не брались – официально они декларировали культуру.
Провинциал до сих пор вспоминает как звучно и мелодично матерились при нём на кухне и взглядывали на него снисходительно две молодые, интеллигентные и очень привлекательные дамы. Он до сих пор озлоблённо думает по их поводу, что ВЕЛЕЛИ БЫ, так они и нужду при нём справили. Провинциала до сих пор подташнивает.
Словами ОТВРАЩЕНИЕ К КУЛЬТУРЕ можно было бы озаглавить одну единственную фразу: «Никто не унижал русских лучше, чем сами же русские».
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
