Он лежал в постели и терпеливо ждал ее. Невольно перебирал в памяти несколько мимолетных встреч. Да, когда-то они уже виделись. Но было еще не время сближаться, а сейчас оно пришло и неизбежность знакомства будоражила. Филипп Николаевич разгладил руками складки на одеяле, провел пальцами по седым, но густым и ухоженным волосам, и, положив руки на одеяло ровно по швам, уставился в окно.
Он всю жизнь спал только лицом к окну, чтобы засыпая, глядеть на колышащиеся ветви деревьев. И чтобы просыпаться от пробивающихся сквозь занавески солнечных лучей. В этой квартире Филипп Николаевич прожил без малого сорок лет. Здесь прошла молодость, здесь выросли дети, здесь долго болела и тяжело умирала жена Машенька. И не странно, что самая важная встреча, к которой он готовился, может быть, всю жизнь, должна была произойти тоже здесь. Это казалось Филиппу Николаевичу логичным и правильным.
Возникло желание поскорее заснуть. Нарастало трусливое желание встретить гостью спящим. "А что?", - думал Филипп Николаевич, - "И спокойнее, и ответственности меньше." Он попытался дотянуться до приготовленного заранее снотворного. Но подержав в пальцах круглую гладкую пилюлю, передумал. "Нет, так не пойдет. Вдруг ей захочется сначала поговорить со мной? Или помолчать..." Филипп Николаевич положил снотворное в заветный ящичек и тяжело вздохнул. Тайная надежда заснуть случайно, как будто нечаянно, тонко издевалась над его глупым геройством. Да, да, все происходящее увиделось вдруг забавным. Столько раз он представлял себе ожидание, когда останутся считанные часы, когда сердце затрепещет в предвкушении, и дух будет пронзен светом радости так, что дышать станет трудно и туман в голове затмит сомнения. И вот теперь все это вызывает смех! "Дурацкие мечты, мальчишество", - думал он в отчаянии. Новое ощущение настолько озадачило и напугало Филиппа Николаевича, что он растерялся.
Вспомнился случай. Еще в детстве... Он ждал маминого отпуска. Мама обещала взять пятилетнего Фильку с собой на море! На море! Чудом, невероятным волшебством казалось ему водное пространство от теплого песчаного берега до самого-самого горизонта. Синее, пенящееся, играющее на солнце, с настоящими живыми акулами внутри. Целый месяц он ждал и верил, что великое счастье вот-вот нагрянет. Но за день до отъезда маму увезли в больницу. Ему тогда не сказали почему. И что с ней, тоже не сказали. Неожиданно приехала бабушка из Волгограда и сказка закончилась. До конца лета Филька надеялся. И только первого сентября почувствовал, что такое конец. Насовсем. По-настоящему. А после конца оказывается наступает чувство неловкости за нелепую мечту. Когда сам себе представляешься жалким и нелепым до ужаса. Когда хочется выть от боли разочарования, от потери вкуса к жизни, от ощущения холода в сердце. Тогда, пятилетним мальчиком, он вот так же растерялся, как сейчас. Он ненавидел эту растерянность, эту жалкость собственного существования... И не важно, что настоящее горе было впереди. Мама вернулась из больницы другой, почти чужой женщиной, с ввалившимися глазами и обострившимися скулами. Она не обращала внимания на все, что окружало ее, и как будто пребывала в своем закрытом от всех потутстороннем мире. Никто не мог понять ее. Тем более - пятилетний Филька, так неудачно собравшийся на море.
Филипп Николаевич закрыл глаза, чтобы воспоминания о матери утихли. Нет, сейчас нужно думать о встрече. Гостья вот-вот появится. Она что-то спросит? Что? Надо будет ее развлекать, впечатлять. Как любая женщина, она ждет подвига. Пусть незначительного, пусть маленького, но подвига во имя нее! Филипп Николаевич имел достаточно большой опыт ухаживания за женщинами. Он умел раположить к себе, удивить, оторвать от реальности, увлечь мечтаниями о будущем... Женщины хотят сказку, как дети. И принцем для них становится тот, кто умеет создать сказку даже из пустой квартиры с облезлым диваном, из похода в кино на несмешную комедию, из стаканчика мороженного, катаний по ночному городу на дребезжащем жигуленке. Главное - обаяние и фантазия. Этого добра Филиппу Николаевичу Бог отмерил щедро.
"Вот только здоровье подвело",- размышлял он с сожалением, - "Мало увидел, многое не успел. Прыгнуть с парашютом, например. Но ничего. Могло быть и гораздо хуже".
Пять лет назад вполне еще бодрый Филипп Николаевич праздновал свое шестидесятилетие на работе в театре. Коллеги поздравляли, желали здоровья. И как будто сглазили. Через неделю случился первый инфаркт. Загремел в больницу почти на грани. Еле вытащили. Вот тогда-то и случилась первая встреча с Ней. Никогда не думал Филипп Николаевич, что женщина может быть настолько магнетической. Уж столько было романов и увлечений, что быть не могло такой страсти. Тем более в его-то возрасте. А вот стукнуло в голову. Образ незнакомки очаровывал, звал, тянул за душу. Много раз он видел ее во сне. Откуда она взялась, куда манила?! Уж жизнь на исходе, некогда страдать от любви. Но это не регулируется ни возрастом, ни временем. Понял Филипп Николаевич, что сердце его трепещет в цепких пальчиках бледной дамы. Она виделась ему в серебристом вечернем платье с глубоким декольте и длинным шлейфом, струящимся по полу.
Мелькнула шаловливая мысль о незнакомке без платья. Филипп Николаевич кривовато улыбнулся и пресек низменные фантазии. Нет, не для того он ее ждал, не на то надеялся. В незнакомке было что-то иное, немыслимое, непостижимое...
Она вошла легко и неслышно. В этот раз в ее образе проявилась торжественность. Новое бледно-голубое платье отливало матовым блеском. Так же светилась ее бледная кожа, будто перламутровая. Хозяйка вечера мягко опустилась на ковер возле кровати старика. Улыбнувшись ему почти по-дружески, обозначила встречу нежным взглядом. Филипп Николаевич слегка вздрогнул от неожиданности. Несмотря на долгое ожидание и волнение, гостье удалось появиться внезапно.
- Здравствуйте, - растерянно произнес старик.
- Ну вот и я, - ответила сладкоголосая колдунья.
Что перед ним колдунья, вещунья или ведунья, Филипп совершенно не сомневался. Гипнотическая сила взгляда чудной особы пригвоздила к кровати. Невозможно было шевелиться и неимоверно трудно было думать. Мысли спутывались в тяжелые плотные узлы и закручивались в неразрешимые логические коллапсы. Дав несчастному небольшую передышку, особа обратилась к нему снова.
- Как ты?
- Жду тебя, - честно признался старик. Голос его вздрагивал, как впрочем и руки на одеяле.
- Ждешь? - удивилась гостья, - А я рассчитывала на эффект внезапности. Люблю приходить неожиданно.
Она мечтательно подняла глаза к потолку и как будто что-то внимательно рассмотрела на люстре. Потом поднялась и все так же неслышно прошлась по комнате. Ноги ее затекли. Она подняла одну ногу и водрузила стопу на письменный стол. Подняв руки вверх, она балетным движением прогнула спину и опустилась в глубоком поклоне. Достав руками до мысочка другой ноги, оставшейся на полу, она удовлетворенно поднялась обратно. Гостью нисколько не смущал коктейльный наряд, не рассчитанный на балетные упражнения, и, тем более, ее не смутил изумленный взгляд старика, прикованный к изящной шее и открытому декольте. После пары батманов и одного глубокого деми-плийе, гостья присела на краешек кровати. Филипп Николаевич вдохнул пьянящий до головокружения аромат фантастических цветов, которых наверняка не бывает на земле. Если только в раю...
- Не хочешь мне пожаловаться?
- На что? - удивился одурманенный восторгом старик.
- Ну не знаю. Обычно все жалуются. На жизнь, на соседей, на родителей. Почему-то чаще жалуются на неблагодарных детей.
- Нет, жаловаться не хочется. Я благодарен. Жене, детям. Мне было кого любить.
- А попросить чего-нибудь желаешь?
- Да.
Гостья ухмыльнулась. Поднялась снова, прошлась по комнате из угла в угол. Взглянула задумчиво в окошко. Там бушевал ливень. Шум его пробивался сквозь рамы и стекла. Весь дом слегка вибрировал в унисон с потоками воды. На ее лице мелькнула скука. Она ожидала от старика необычного, оригинального, непривычного. А он, как и все, будет просить еще немного пожить, подышать. Как скучно...
Старик странно смотрел на нее. И молчал. Не решался произнести вслух, произвести на свет, озвучить то, о чем думал много лет. Жаждал, мечтал.
Гостья смотрела в глаза больного старика. В нем проснулась новая сила, решительная, дерзкая. Она почувствовала к нему новый интерес.
- Я хочу быть с тобой. Здесь. Сейчас. Но не больным и немощным. А молодым. Как раньше... Как в шестьдесят первом году...
Она опустила взгляд. Да. Она вспомнила его. В шестьдесят первом. Да-да... Конечно это он! Как она могла сомневаться?! Забытый Богом поселок. Молодого парня сняли с поезда с приступом аппендицита. Молоденький хирург что-то напортачил. Она пришла и увидела распластанного на операционном столе мужчину. Такого с ней не бывало раньше. Она погладила его по голове, провела рукой по груди, растерзанному животу. И поцеловала в губы. Земное, человеческое желание обнять, прижаться, быть с ним всегда охватило ее. Она испугалась и исчезла, не позволив страсти разгуляться по сосудам, дойти до сердца. Ей этого нельзя.
- Это ты?! - прошептала она и прикоснулась рукой к его лбу. В мгновение ока старик просиял молодостью, волосы его почернели, руки окрепли, тело налилось силой. Филипп Николаевич растерянно глянул на свои руки, на гостью, разум его помутился. - Не бойся. У тебя есть шанс. Всего несколько минут... - сказала красавица и приблизилась настолько, что он чувствовал на губах ее дыхание. Прохладное. Нежное. Прерывистое.
- Да, - охваченный безумством, выдохнул Филипп Николаевич. Жадно впившись в ее полураскрытый рот, он целовал ее страстно и неистово. Руками стиснул неземное создание, чувственно, жадно обнял изящное тело, ощущая прохладную нежную кожу. Мужская страсть затмила в нем страх и сомнения, восхищение и мечтательность. Затуманенное сознание превратилось в неукротимое чудище, пожирающее давно выслеженную жертву. Она была той самой, которой не бывает. Лишь в потаенных фантазиях и счастливых снах. Сошедшей с небес, только для него созданной, той единственной, после которой ничего не нужно, без которой остается только перестать существовать.
Они лежали обнявшись. Наполненные любовью. Он гладил ее плечо, глядя в окно. Она прижимала голову к его груди и считала удары сердца.
- Что теперь? - спросил он хриплым молодым голосом.
- Не знаю, - задумчиво ответила она.
- Я хочу быть с тобой, - уверенно заявил он.
- Нельзя. Я только провожаю. Сопровождаю. Смягчаю стресс. А дальше уже не я.
- А кто?
- Не знаю...
- А если я тебя не отпущу? - по-мальчишески дерзко крикнул он, резким движением захватив ее голову и приблизив ее глаза к своим.
- Не отпускай, - срывающимся шепотом ответила она. Слезы покатились из ее небесно-синих глаз.
Он прижал ее голову к себе. Нежно провел пальцами по обнаженной спине. Только яростный стук молота в груди выдавал желание выть от боли, рвать себя на куски, чтобы хоть что-то изменить.
- Я люблю тебя, - шептал он, зарывшись лицом в ее густые, пышные, черные, как безлунная ночь, волосы.
- Я не могу. Нельзя. Только несколько минут, - глотая слезы, бормотала она.
Ливень за окнами превратился во вселенский потоп. Яркая электрическая вспышка на мгновение осветила небо, яростный гул сотряс мир, как будто ангелы покатили тяжелый гигантский шар там где-то наверху. Филипп Николаевич вздрогнул и очнулся. Руки по-прежнему лежали плетьми вдоль туловища, седая голова возлежала на подушках. Сердце стиснули невидимые железные тиски. Воздуха! Дико не хватало воздуха... Изо всех сил открывая рот, он пытался заглотить его, но тщетно. Тело совсем перестало слушаться. Через несколько минут Филипп Николаевич умер.
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон;
Но, впрочем, не забыто ни единой
Регалии; отлично выбрит он;
Темляк на шпаге; всё по циркуляру —
Лишь панталон забыл надеть он пару.
2
И надо же случиться на беду,
Что он тогда лишь свой заметил иромах,
Как уж вошел. «Ну, — думает, — уйду!»
Не тут-то было! Уж давно в хоромах.
Народу тьма; стоит он на виду,
В почетном месте; множество знакомых
Его увидеть могут на пути —
«Нет, — он решил, — нет, мне нельзя уйти!
3
А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
И вот бочком прокрался он к камину
И спрятался по пояс за экран.
«Эх, — думает, — недурно ведь, канальство!
Теперь пусть входит высшее начальство!»
4
Меж тем тесней всё становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в аале раздавался звук;
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными. Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.
5
Вошел министр. Он видный был мужчина,
Изящных форм, с приветливым лицом,
Одет в визитку: своего, мол, чина
Не ставлю я пред публикой ребром.
Внушается гражданством дисциплина,
А не мундиром, шитым серебром,
Всё зло у нас от глупых форм избытка,
Я ж века сын — так вот на мне визитка!
6
Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, — подумал он, — коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает! Что ж! Быть может! Подождем!»
7
Министр меж тем стан изгибал приятно:
«Всех, господа, всех вас благодарю!
Прошу и впредь служить так аккуратно
Отечеству, престолу, алтарю!
Ведь мысль моя, надеюсь, вам понятна?
Я в переносном смысле говорю:
Мой идеал полнейшая свобода —
Мне цель народ — и я слуга народа!
8
Прошло у нас то время, господа, —
Могу сказать; печальное то время, —
Когда наградой пота и труда
Был произвол. Его мы свергли бремя.
Народ воскрес — но не вполне — да, да!
Ему вступить должны помочь мы в стремя,
В известном смысле сгладить все следы
И, так сказать, вручить ему бразды.
9
Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Гнуснейшее меж всеми преступленье!
10
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и, став на свой гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?»
11
Раадался в зале шепот одобренья,
Министр поклоном легким отвечал,
И тут же, с видом, полным снисхожденья,
Он обходить обширный начал зал:
«Как вам? Что вы? Здорова ли Евгенья
Семеновна? Давно не заезжал
Я к вам, любезный Сидор Тимофеич!
Ах, здравствуйте, Ельпидифор Сергеич!»
12
Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.
Он и к тому, и тем не пренебрег:
Взял под руку его: «Ах, Антипатор
Васильевич! Что, как ваш кобелек?
Здоров ли он? Вы ездите в театор?
Что вы сказали? Всё болит живот?
Aх, как мне жаль! Но ничего, пройдет!»
13
Переходя налево и направо,
Свои министр так перлы расточал;
Иному он подмигивал лукаво,
На консоме другого приглашал
И ласково смотрел и величаво.
Вдруг на Попова взор его упал,
Который, скрыт экраном лишь по пояс,
Исхода ждал, немного беспокоясь.
14
«Ба! Что я вижу! Тит Евсеич здесь!
Так, так и есть! Его мы точность знаем!
Но отчего ж он виден мне не весь?
И заслонен каким-то попугаем?
Престранная выходит это смесь!
Я любопытством очень подстрекаем
Увидеть ваши ноги... Да, да, да!
Я вас прошу, пожалуйте сюда!»
15
Колеблясь меж надежды и сомненья:
Как на его посмотрят туалет, —
Попов наружу вылез. В изумленье
Министр приставил к глазу свой дорнет.
«Что это? Правда или наважденье?
Никак, на вас штанов, любезный, нет?» —
И на чертах изящно-благородных
Гнев выразил ревнитель прав народных.
16
«Что это значит? Где вы рождены?
В Шотландии? Как вам пришла охота
Там, за экраном снять с себя штаны?
Вы начитались, верно, Вальтер Скотта?
Иль классицизмом вы заражены?
И римского хотите патриота
Изобразить? Иль, боже упаси,
Собой бюджет представить на Руси?»
17
И был министр еще во гневе краше,
Чем в милости. Чреватый от громов
Взор заблестел. Он продолжал: «Вы наше
Доверье обманули. Много слов
Я тратить не люблю». — «Ва-ва-ва-ваше
Превосходительство! — шептал Попов. —
Я не сымал... Свидетели курьеры,
Я прямо так приехал из квартеры!»
18
«Вы, милостивый, смели, государь,
Приехать так? Ко мне? На поздравленье?
В день ангела? Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
Вон с глаз моих! Иль нету — секретарь!
Пишите к прокурору отношенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
19
Но, строгому благодаря надзору
Такого-то министра — имярек —
Отечество спаслось от заговору
И нравственность не сгинула навек.
Под стражей ныне шлется к прокурору
Для следствия сей вредный человек,
Дерзнувший снять публично панталоны.
Да поразят преступника законы!
20
Иль нет, постойте! Коль отдать под суд,
По делу выйти может послабленье,
Присяжные-бесштанники спасут
И оправдают корень возмущенья;
Здесь слишком громко нравы вопиют —
Пишите прямо в Третье отделенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
21
Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»
22
Министр кивнул мизинцем. Сторожа
Внезапно взяли под руки Попова.
Стыдливостью его не дорожа,
Они его от Невского, Садовой,
Средь смеха, крика, чуть не мятежа,
К Цепному мосту привели, где новый
Стоит, на вид весьма красивый, дом,
Своим известный праведным судом.
23
Чиновник по особым порученьям,
Который их до места проводил,
С заботливым Попова попеченьем
Сдал на руки дежурному. То был
Во фраке муж, с лицом, пылавшим рвеньем,
Со львиной физьономией, носил
Мальтийский крест и множество медалей,
И в душу взор его влезал всё далей.
24
В каком полку он некогда служил,
В каких боях отличен был как воин,
За что свой крест мальтийский получил
И где своих медалей удостоен —
Неведомо. Ехидно попросил
Попова он, чтобы тот был спокоен,
С улыбкой указал ему на стул
И в комнату соседнюю скользнул.
25
Один оставшись в небольшой гостиной,
Попов стал думать о своей судьбе:
«А казус вышел, кажется, причинный!
Кто б это мог вообразить себе?
Попался я в огонь, как сноп овинный!
Ведь искони того еще не бе,
Чтобы меня кто в этом виде встретил,
И как швейцар проклятый не заметил!»
26
Но дверь отверзлась, и явился в ней
С лицом почтенным, грустию покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором шитым,
И про себя шептал: «Так! Это он!
Таким он был едва лишь из пелён!
27
О юноша! — он продолжал, вздыхая
(Попову было с лишком сорок лет), —
Моя душа для вашей не чужая!
Я в те года, когда мы ездим в свет,
Знал вашу мать. Она была святая!
Таких, увы! теперь уж боле нет!
Когда б она досель была к вам близко,
Вы б не упали нравственно так низко!
28
Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
29
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитёй за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!
30
Что слышу я? Ни слова? Иль пустить
Уже успело корни в вас упорство?
Тогда должны мы будем приступить
Ко строгости, увы! и непокорство,
Сколь нам ни больно, в вас искоренить!
О юноша! Как сердце ваше черство!
В последний раз: хотите ли всю рать
Завлекших вас сообщников назвать?»
31
К нему Попов достойно и наивно:
«Я, господин полковник, я бы вам
Их рад назвать, но мне, ей-богу, дивно...
Возможно ли сообщничество там,
Где преступленье чисто негативно?
Ведь панталон-то не надел я сам!
И чем бы там меня вы ни пугали —
Другие мне, клянусь, не помогали!»
32
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
33
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...«»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!
34
Явились тут на нескольких листах:
Какой-то Шмидт, два брата Шулаковы,
Зерцалов, Палкин, Савич, Розенбах,
Потанчиков, Гудям-Бодай-Корова,
Делаверганж, Шульгин, Страженко, Драх,
Грай-Жеребец, Бабиов, Ильин, Багровый,
Мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих,
Бурдюк-Лишай — и множество других.
35
Попов строчил сплеча и без оглядки,
Попались в список лучшие друзья;
Я повторю: как люди в страхе гадки —
Начнут как бог, а кончат как свинья!
Строчил Попов, строчил во все лопатки,
Такая вышла вскоре ектенья,
Что, прочитав, и сам он ужаснулся,
Вскричал: «Фуй! Фуй!» задрыгал —
и проснулся.
36
Небесный свод сиял так юн я нов,
Весенний день глядел в окно так весел,
Висела пара форменных штанов
С мундиром купно через спинку кресел;
И в радости уверился Попов,
Что их Иван там с вечера повесил, —
Одним скачком покинул он кровать
И начал их в восторге надевать.
37
«То был лишь сон! О, счастие! О, радость!
Моя душа, как этот день, ясна!
Не сделал я Бодай-Корове гадость!
Не выдал я агентам Ильина!
Не наклепал на Савича! О, сладость!
Мадам Гриневич мной не предана!
Страженко цел, и братья Шулаковы
Постыдно мной не ввержены в оковы!»
38
Но ты, никак, читатель, восстаешь
На мой рассказ? Твое я слышу мненье:
Сей анекдот, пожалуй, и хорош,
Но в нем сквозит дурное направленье.
Всё выдумки, нет правды ни на грош!
Слыхал ли кто такое обвиненье,
Что, мол, такой-то — встречен без штанов,
Так уж и власти свергнуть он готов?
39
И где такие виданы министры?
Кто так из них толпе кадить бы мог?
Я допущу: успехи наши быстры,
Но где ж у нас министер-демагог?
Пусть проберут все списки и регистры,
Я пять рублей бумажных дам в залог;
Быть может, их во Франции немало,
Но на Руси их нет — и не бывало!
40
И что это, помилуйте, за дом,
Куда Попов отправлен в наказанье?
Что за допрос? Каким его судом
Стращают там? Где есть такое зданье?
Что за полковник выскочил? Во всем,
Во всем заметно полное незнанье
Своей страны обычаев и лиц,
Встречаемое только у девиц.
41
А наконец, и самое вступленье:
Ну есть ли смысл, я спрашиваю, в том,
Чтоб в день такой, когда на поздравленье
К министру все съезжаются гуртом,
С Поповым вдруг случилось помраченье
И он таким оделся бы шутом?
Забыться может галстук, орден, пряжка —
Но пара брюк — нет, это уж натяжка!
42
И мог ли он так ехать? Мог ли в зал
Войти, одет как древние герои?
И где резон, чтоб за экран он стал,
Никем не зрим? Возможно ли такое?
Ах, батюшка-читатель, что пристал?!
Я не Попов! Оставь меня в покое!
Резон ли в этом или не резон —
Я за чужой не отвечаю сон!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
